№29 Дерево  №28 Архитектурный ландшафт       №27 Обитать  

 

120х240

Драматический модернизм

Санкт-Петербург | 11.09.2017
Подведены промежуточные итоги архитектурного конкурса на проект музейного комплекса «Оборона и блокада Ленинграда». Среди победителей – три петербургские и одна финская команда архитекторов. Конкурсные работы комментирует Владимир Фролов, главный редактор журнала «Проект Балтия».

21441242_10213795573028073_1902053384_o-2

Что защищали ленинградцы

Оборона Ленинграда во время Второй мировой войны – центральное событие истории города на Неве советского периода. Жители не просто боролись за собственную жизнь, но оберегали и защищали само пространство, дух и плоть Петербурга. Отстояв город, ленинградцы символически подтвердили свое право хранить и развивать бывшую столицу России и ее культурные традиции.

Дело сохранения Петербурга было продолжено ленинградцами и в послевоенное время. Достаточно вспомнить ежедневные пикеты после сноса «Англетера» в 1987 году. Или вот известная реакция Иосифа Бродского на уничтожение греческой церкви и строительство на ее месте БКЗ «Октябрьский»: «Жаль только, что теперь издалека / мы будем видеть не нормальный купол, / а безобразно плоскую черту. / Но что до безобразия пропорций, / то человек зависит не от них, / а чаще от пропорций безобразья» (1966). В наши дни о пропорциях уже мало кто думает, тем более о пропорциях в архитектуре: гигантские жилые дома-пластины, сомкнувшие кольцо вокруг Петербурга-Ленинграда, не идут ни в какое сравнение с работами, кажущимися теперь скромными, советских модернистов 1960–1980-х годов.

Говоря о том, чем должен быть в начале XXI века Музей обороны города, мы должны в первую очередь требовать соответствия постройки тем целям, ради которых ленинградцы выдержали эти 900 дней. То есть он должен быть институцией и сооружением, чья суть и образ отражают идею сохранения самой идентичности Петербурга, преемственности и непрерывности его культурной жизни, наконец, утверждать необходимость отстаивать ценность творения Петра при любых обстоятельствах.

79098d44a21180306bb2c6490c5ccff6

Подобная задача решалась и ранее. Установленный на въезде в город Монумент героическим защитникам Ленинграда (архитектор: Сергей Сперанский; скульптор: Михаил Аникушин; 1978) и мемориал «Разорванное кольцо» на Ладожском озере (архитектор: Владимир Филиппов; скульптор: Константин Симун; 1966) – это примеры синтетических произведений, сочетающих модернистскую абстрактность и драматическую, апеллирующую к чувствам, трактовку форм. В отличие от архитектуры спальных районов, да и от многих функционалистских общественных сооружений второй половины ХХ века, экспрессивный язык советских мемориалов был принят гражданами. Здесь допускалась бóльшая свобода творчества, а значит, и возможность опираться на «прогрессивный» западный опыт. По большому счету этот неабстрактный, но и нереалистический выразительный метод опирается на кубистическую манеру «Герники» Пикассо (1837).

8b4b435c33fa86d242cb26228b5e61ad

После распада биполярного мира представление о том, какой может быть архитектура мемориальных музеев, на самом деле не столь уж сильно изменилось. Оно во многом сформировано такими яркими работами, как Еврейский музей Даниэля Либескинда в Берлине (2001) или Мемориал жертвам холокоста, созданный Питером Айзенманом также в немецкой столице (2005). Очевидно, что язык этих произведений во многом схож с тем, что применялся советскими зодчими и скульпторами второй половины ХХ века: здесь мы видим всё то же абстрагирование и вместе с тем конкретную эмоциональную (трагическую) трактовку формы, наличие некой считываемой метафоры. Если искать наименование такому стилю, то можно было бы обозначить его как «драматический модернизм».

0_7b3a7_38702f2c_orig

Конечно, подобный архитектурный язык не во все времена применялся при необходимости запечатлеть память о каком-либо важном и трагическом историческом событии: в таких случаях возводили чисто скульптурные монументы, храмы, обелиски, чье формообразование соответствовало стилю эпохи. К примеру, сразу после Великой Отечественной войны проекты мемориалов получали принятый в то время ампирный характер.

Memorial-zhertvam-holokosta-letom

Четыре финалиста

Результаты закрытого конкурса, представленные на суд петербуржцев в зале Конюшенного ведомства, говорят о том, что художественный метод «драматического модернизма» сохраняет актуальность: бóльшая часть конкурсных работ создана именно в его русле.

Исключение составляет проект Михаила Мамошина – один из четырех фаворитов жюри. Архитектор предложил интерпретацию фортификационной и (по его собственной терминологии) «фигуративной» архитектуры. В композиционном отношении Мамошин не ссылается на современные (да и советские) музейные аналоги, но апеллирует к традиции военного зодчества. Это именно музей обороны, иллюстрирующий идею неприступности и готовности перейти в контрнаступление. Генплан у Мамошина имеет центробежный характер: ландшафт, примыкающий к цилиндру музея, простреливается дорожками, будто это никакой не музей, а действующий генштаб.

Музей Блокады_АМ Мамошина

Остальные три работы, «вышедшие в финал», вполне соответствуют духу «драматического модернизма». Тщательно продумано решение программы и интерьеров будущего комплекса в проекте «Студии 44». Фактически, авторы предвосхитили дело музейщиков, придумав различные содержательные и соответствующие им пространственные элементы, рассказывающие о различных аспектах блокадного времени. Противоположным образом поступило бюро «Земцов, Кондиайн и партнеры», предоставившее сотрудникам музея и дизайнерам экспозиции свободное и открытое пространство для работы. Объединяют оба проекта экспрессия и метафоричность экстерьера. «Студия 44» обратилась к идее кургана – древней ландшафтной формы, в сочетании с обелисками-менгирами – абстрагированными архитектурно-скульптурными объемами на вершине. Тесно стоящая группа «менгиров» призвана обозначать сплотившийся в осаде город. Из тела кургана «выстреливают» и другие объемы – в горизонтальном направлении: они отвечают за тему «прорыва», и в них расположится соответствующая экспозиция. В разрезе мы видим, что все эти прямоугольные объемы имеют продолжение и в интерьере, а курган является лишь оболочкой, маскирующей настоящую структуру сооружения, наподобие насыпей, которые делались в блокаду, чтобы сделать неузнаваемой форму памятников архитектуры. У предложения «Студии 44» есть и другие аналоги: Музей В. И. Ленина в Горках (архитектор: Леонид Павлов; 1987) и нереализованный проект храма Троицы Живоначальной в Париже (архитектор: Михаил Филиппов; 2011). У первого авторы берут лапидарные объемы «менгиров» и тяжелые колоннады, а у второго – структурную идею здания, как бы утопленного в другом здании.

Проект Студии 44-21

Юрий Земцов энергичнее динамизирует композицию. Экстерьер его музея одновременно напоминает увеличенный во много раз гром-камень постамента Медного всадника Фальконе и деконструктивистские произведения Питера Айзенмана. Любопытно, что композиционный вектор «юг–север», заданный градостроительным положением, нивелирован перпендикулярным ему движением, диктуемой планировкой экспозиционного пространства, что отражено и в конфигурации кровли здания. Как трактовать это противоречие? Возможно, что здесь мы должны задуматься о великой трудности кажущегося нам сегодня таким прямым пути к победе…

04_ZK_Вид 1

Наконец, вариант музея, предложенный финским бюро Lahdelma & Mahlamäki Architects (в соавторстве с американским Ralf Appelbaum Associates), также вошедший в четверку победителей демонстрирует знание советских памятных сооружений: здесь продолжена тема «разорванного кольца», а округлая композиция плана, согласно которой корпус музея образует стену вокруг пустого внутреннего пространства двора, близка к композиционной идее Монумента героическим защитникам. Однако автор идет дальше предшественников. Гигантская, будто живая, спираль комплекса обладает потенциалом стать не просто доминантой участка, но и заметным объектом во всем городе, задавая некий новый тип ансамбля. В этой архитектуре, будто затягивающей в себя весь окружающей ландшафт, чувствуется нечеловеческая, хтоническая мощь. Слитность форм монумента и пологого объема музея, отсутствие четкого разделения между зданием и его основанием позволяют причислить работу Райнера Махламяки к «ландшафтному урбанизму», и хотя в нем ясно дана тема блокадной драмы, объект спроектирован так, чтобы стать не только собственно мемориальным комплексом, но и современным «общественным пространством».

Requiem_all boards together

Четыре победивших проекта, по решению жюри, будут далее рассмотрены с участием жителей блокадного города и ветеранов, и в результате обсуждений выберут работу для реализации. При этом, по словам главного архитектора города Владимира Григорьева, сказанным на пресс-конференции 8 сентября, «будет учитываться позитивное мнение», то есть точка зрения тех, кто считает строительство музея на данном участке в принципе неуместным либо не находит ни один проект удачным, учитываться не станет.

За скобками

Надо признать, что из предложений, представленных на конкурс, четыре выбранных действительно наиболее интересны. Проект норвежского бюро Snøhetta, несмотря на подробную разработку объемно-пространственного решения – также в духе «драматического модернизма», все же уступает работе финских коллег в том, что касается актуальности формального языка. К тому же внутри корпусá музея выглядят как пиранезианское нагромождение объемов, которое вызывает ощущение одновременно тяжести и динамики, некоего хаоса, иллюстрируя идею непредсказуемости и смертельной опасности: такая архитектура создает напряженное «пространственное приключение», но связь ее именно с темой блокадного Ленинграда не очевидна.

SNØHETTA_BOARDS_1

Олег Романов (АМР) тоже разрабатывает драматическую тему, но в его работе чувствуется отсылка и к более раннему периоду – эпохе авангарда. В целом, неосупрематическое предложение АМР решено скорее в героическом ключе, нежели отражает тяжесть блокадных дней, а последнее все же необходимо для музейного комплекса.

view2

Архитектура Сергея Орешкина («А.Лен»), напротив, лишена драматизма и не выходит за рамки дизайна общественных зданий. Так может выглядеть и опера, и даже торговый центр, да и любое другое публичное сооружение, в том числе музей – но не музей блокады. Немец Томас Херцог проектирует монументальный и атектоничный объект, однако тот скорее просто абстрактен, модернизм здесь лишен литературного драматизма. Сюда же примыкает и работа московского бюро «Арена», с той, правда, разницей, что в ней отсутствует какая-либо архитектурная выразительность в принципе.

3

Подача Thomas Herzog Architekten

ПОДАЧА

Петербург или Ленинград?

Итак, четыре проекта имеют формально равные шансы на реализацию, и к какому выбору склонятся старики, мы не знаем, но можем предположить, что решения традиционные они предпочтут актуальным. При этом музейный комплекс мыслится, по словам представителя заказчика, как современный и мультимедийный – рассчитанный на характер восприятия молодого поколения. Очевидно, что в таком случае наличествует опасность противоречия между формой и содержанием нового комплекса. В то же время здесь видится и желание устроителей обеспечить своего рода «передачу завета» уходящего поколения грядущему.

И все же образное и функциональное решение нового Музея блокады – это только одна, пусть и важная, задача, с которой имели дело участники конкурса. Вторая, не менее важная задача – необходимость вписать новый объект в конкретный городской ландшафт и обязанность связать новое строение с существующим в непосредственной визуальной близости значительным произведением Франческо Растрелли – Смольным собором. И если первая задача решается по крайней мере несколькими участниками, то вторая, пожалуй, осталась без решения. Увлекшись драматизмом темы, динамикой невских берегов, образующих здесь поворот реки, наконец, перспективой возникновения развязки-съезда на Орловский тоннель в будущем, с неизбежной активизацией автодвижения, что побуждает в еще большей степени динамизировать архитектуру, – конкурсанты не подумали о необходимости создать объект, чей образ отражал бы основную идею обороны Ленинграда, идею собственно защиты петербургских ансамблей – той красоты, которая поддерживала жителей блокадного города, укрепляя их стойкость, ежечасно призывая встать «грудью на защиту Ленинграда».

Пожалуй, из всех претендентов именно Райнер Махламяки наиболее точно ответил на вопрос о том, как может выглядеть мемориальный комплекс XXI века, – предложив синтез архитектуры и средового дизайна, монумента и публичного пространства. Кроме того, в отличие от петербургских коллег, он удержался от дробности форм и излишнего  трагизма, предложив по-фински спокойное пространство, защищенное мощной спиралью, вторящей изгибу Невы. При адекватной реализации проекта Петербург сможет поспорить с Москвой и ее нашумевшим парком в Зарядье, получив крупное общественное пространство современного типа. И хотя сочетаемость нового ландшафтного элемента города с находящимися вблизи памятниками архитектуры остается спорной (и в нашем случае, и в столичном), все же выбор должен быть сделан в пользу формальной выразительности XXI, а не XX века.

Комментарии запрещены.

22.09.2017

22 сентября — 15 октября 2017
Лютеранская церковь Святой Анны
Официальное открытие: 22 сентября 2017 г., 19:00.
Адрес: Санкт-Петербург, Кирочная улица, дом 8


23.09.2017

23 сентября в арт-центре «Борей» состоится первый Диспут Диогена, посвященный архитектурным медиа: Владимир Фролов и Алексей Левчук расскажут о журнале «Проект Балтия», которому в этом году исполнилось 10 лет, а Михаил Микадзе и Оят Шукуров представят московский архизин (издатели называют его «сборником») «Абраксас».


29.08.2017

Финский архитектор Марко Касагранде прочитал в Петербурге лекцию «Город третьего поколения» в рамках цикла «Пространство, время, архитектура», организованного журналом «Проект Балтия» и проектом «Новая Голландия: культурная урбанизация» 29 августа, а на следующий день курировал шестую Клаузуру Диогена. И пока участники клаузуры работали над своими предложениями, «Проект Балтия» поговорил с Марко о пользе и вреде архитектурной деятельности в наши дни.