№29 Дерево  №28 Архитектурный ландшафт       №27 Обитать  

 

Иконография архитектуры. Интервью с Михилом Ридейком, партнером бюро Neutelings Riedijk Architects (Амстердам)

Санкт-Петербург | 23.01.2014
23 ноября, в рамках Дней голландской архитектуры, в петербургской Галерее дизайна / bulthaup прошла лекция партнера бюро Neutelings Riedijk Architects Михила Ридейка. После лекции архитектор рассказал «Проекту Балтия» о своем понимании профессии как ремесла, об иконографии и орнаменте как важных компонентах творческого метода, а также о том, является ли он модернистом.

Михил Ридейк/Michiel Riedijk (Neutelings Riedijk Architects) и Владимир Фролов

Почему вы стали архитектором, и как образовалась ваша студия?

Начнем со второго вопроса. Через неделю после того, как я окончил институт, мне позвонил Виллем Ян (Нётелингс). Он прошел в финальный тур большого архитектурного конкурса, и ему нужны были помощники для завершения проекта. В тот момент (шел 1989 год) мы все, недавние выпускники, нуждались в работе, так что я принял его предложение. С Виллемом Яном мы не были знакомы, ему меня порекомендовал один общий друг. В итоге мы выиграли конкурс. Его предметом было офисное здание – на тот момент самое большое в Европе (полтора миллиона квадратных метров полезной площади). Виллем Ян, я и еще один партнер, примкнувший к нему раньше, продолжили проектирование, но Евросоюз неожиданно отменил заказ, и наша студия распалась. Тогда мы с Виллемом Яном решили вдвоем основать новую студию. Так что в какой-то степени наше бюро сформировалось благодаря счастливому случаю. Если бы он не позвонил мне тогда, то через неделю я, вероятно, уже начал бы какую-то другую деятельность.

Значит, удача помогла вам открыть бюро и найти нужного партнера, но (возвращаясь к первому вопросу) архитектором вы стали вполне намеренно?

Да, это было сознательное решение. Тем не менее сначала я не понимал, что такое архитектура. Я решил поступить в Делфтский университет, поскольку тогда меня интересовала реставрация. Будучи сотрудником крупной реставрационной компании, я своим вторым образованием решил сделать данный предмет. Я приехал в Делфт потому, что это было единственное место в Нидерландах, где можно было изучать реставрацию на университетском уровне. Однако реставрационное отделение архитектурного факультета оказалось очень консервативным. Просто кошмар. И тогда я решил, что раз я уже на этом факультете, то и буду учиться архитектуре вместо реставрации.  

Все происходило до того, как реставрация вошла в моду и стала восприниматься как составная часть архитектурного процесса, например в проектах реконструкции и реновации старых объектов в сочетании с современными интервенциями.
Задолго до того. На самом деле я всегда восхищался и до сих пор восхищаюсь старыми зданиями и вообще историей архитектуры. Но внутри реставрационной кафедры речь шла не об этом и не о серьезном изучении древних строительных технологий: мы должны были выяснять все про то, допустим, какой именно пластик следует использовать, чтобы найти правильный метод консервации деревянного объекта, или же какой раствор лучше всего соотносится с химической структурой существующей кирпичной кладки XVI века. Подобный аспект реставрации меня совершенно не интересовал и сейчас не интересует. В то же время повторю, что сами объекты старины и технологии прошлого меня очень привлекают. Архитектура – древняя и заслуженная профессия. И знание, почерпнутое в материале эпохи Ренессанса, Древней Греции или Египта, должно нас вдохновлять на новые дизайнерские идеи.  

То есть для вас архитектура – это непрерывный процесс с древних времен и до наших дней, без каких-то разрывов, а значит, техники, сейчас забытые, вполне могут быть снова применены на новых объектах?
Для меня все это одна область знаний. Тем не менее мы никогда не беремся за реставрационные заказы, так как считаем себя профессионально не подготовленными к подобной деятельности. С другой стороны, в своих проектах мы часто интегрируем и перепрофилируем старые постройки. Например, Tax office в Апелдорне был своего рода «реставрационным» проектом, хотя также и очень современным. Мы искали стратегию использования сооружений 1950–1960-х годов внутри нашей комплексной концепции.

Вдохновленность старыми сооружениями может быть названа частью стиля или идентичности вашего бюро; другая часть – то, с чего вы начали свою лекцию, – орнамент. Почему именно этот декоративный феномен стал настолько важен для вас?
Скажем так, в целом нас интересует скорее иконография. Мы пришли к выводу, что важнейшее обстоятельство состоит в том, как здания устанавливают коммуникацию с людьми, которые их используют, с ландшафтом, в целом с контекстом – физическим и культурным. На протяжении всей истории нашего бюро мы искали решения, где коммуникация, иначе говоря – architecture parlante, ставилась во главу угла. Орнаментация – один из аспектов этой стратегии, но главная идея состоит в том, что архитектура должна создавать контент и транслировать его – при помощи иконографии – публике. Цвет, орнамент, материал и другие качества, – все это дискурсивные инструменты в работе нашего офиса.  

На лекции вы показывали один из моих любимых объектов – Майоликовый дом в Вене. Эта знаменитая работа Отто Вагнера в стиле ар-нуво демонстрирует, как орнамент эмансипируется и начинает играть в архитектуре нетрадиционную роль: он более не следует тектоническим членениям фасада, но, наоборот, создает собственную тему, делая сам фасад нестабильной субстанцией. А вы как думаете, обязана архитектура быть тектоничной или нет?
Это зависит от природы заказа. В целом, я бы сказал, архитектура должна быть тектоничной в том смысле, что она должна работать с фактом своей борьбы с гравитацией. Я показал здание Вагнера как пример того, что вы, будучи архитектором, должны действовать одновременно на разных уровнях проектирования: работать с силуэтом строения, с композицией окон, с поверхностями, материалами, обеспечивать тактильные качества, осязаемость дизайна. В Майоликовом доме, и также в другом венском сооружении того же архитектора – здании Почтового сберегательного банка (Postsparkasse), можно увидеть действие автора в самых разных плоскостях: например, как решены у него крепления мрамора к фасаду, – прием, являющийся частью иконографической программы и архитектурной репрезентации.  

Многие ваши коллеги в Нидерландах восхищаются русским авангардом и его радикализмом. Например, Рем Колхас в своем введении к каталогу эрмитажной выставки «Архитектура по-голландски» сетует, что голландскому модернизму недостает этой самой – футуристической – смелости. Однако у вашего бюро, кажется, и нет стремления к ней, ваши работы отсылают к совсем другим ориентирам, таким как Майоликовый дом, на самом деле довольно буржуазный и не слишком революционный. Что же для вас вообще современная архитектура, и считаете ли вы себя, собственно, модернистами?
Мы считаем себя современными архитекторами. Мы – дети своего времени. С другой стороны, все допущения модернизма, связанные с прогрессом общества через развитие технологии, в нашем бюро ставятся под вопрос. Конечно, мы прибегаем к сегодняшним технологиям и методам производства зданий. Но мы сомневаемся в том, что эмансипаторная программа, заявленная модернизмом, может когда-либо получить полную реализацию в рамках архитектуры. Мы не сомневаемся в необходимости эмансипации или модернизации, но (и в этом смысле мы точно не модернисты) вопрошаем о том, сумеет ли архитектура когда-либо соответствовать этим процессам. Я думаю, мы действительно не стопроцентные модернисты, мы отклоняемся от генеральной линии авангарда, примерно в том же смысле, в каком это делают постмодернисты.

 Последнее можно увидеть и в ваших проектах для России. Например, в проекте для московской мэрии (2002) или проекте флагманского бутика Юдашкина (2007) очевидно влияние традиций русского искусства и архитектуры, но не столько конструктивизма, на который обычно ссылаются ваши голландские коллеги, сколько гораздо более раннего московского контекста.
Как я говорил, нам интересны все периоды искусства и архитектуры: от месопотамской эры до сего дня. И для нашей творческой мысли нет иерархии между иконостасом XVII века, кирпичной стеной храма Василия Блаженного и Шуховской радиобашней. В нашем проекте для Политехнического музея в Москве вы можете увидеть традиции русской инженерной мысли – в предложенной нами решетчатой ферме. С другой стороны, то, о чем вы говорите, – параллели с интерьерами московских церквей – действительно свойственно нашему проекту для Юдашкина. И в то же время мы отдаем дань супрематической «эйфории», связываемой с работами Эль Лисицкого и Леонидова, и тогда наслаждаемся той же битвой с земным притяжением, какую Лисицкий, например, вел в проекте для горизонтальных небоскребов на Садовом кольце. Мы не подчиняемся современному интернациональному стилю, а стараемся найти отношение к специфическому контексту. От «Черного квадрата» Малевича до яиц Фаберже – и всё, что между этими полюсами. Практически орнаментальная истерика, характерная для эпохи поздних Романовых, – удивительна и соблазнительна. Но и острая, почти безжалостная интерпретация Современного движения в работах Малевича и Лисицкого для нас имеет столь же большое значение.

 

Можно ли сказать, что один из ключей к пониманию вашего творческого метода – ремесло? То есть вы пытаетесь вернуть современную архитектуру в область ремесел… Даже ваша книга At Work написана в дидактической манере, с той интонацией, с которой старые мастера обращались к ученикам, чтобы те достигли в работе наилучшего результата, в том числе и чисто технически.
Но архитектура и есть ремесло. Говоря о ремесле, мы не обязательно должны иметь в виду процесс реализации, собственно строительства здания. Ремесло состоит в самом процессе проектирования. Поэтому мы скрупулезно разрабатываем архитектурное решение, пользуясь  различными медиа: макетами, графикой, чертежами, схемами, – дабы найти лучшее решение, применяем все инструменты, которые были частью профессиональной традиции. Так что ремесло состоит в том, как вы развиваете проектное мышление. Вместе с тем, конечно, есть особое внимание к материалам и тектоническому качеству здания. Но внимание к ремесленной стороне вопроса не состоит обязательно в попытке возродить традиционные методы строительства. Абсолютно нет. Дело в том, что архитектор должен сосредотачивать свое внимание одновременно на самых разных предметах: начиная с того, что находится на экране его компьютера, и заканчивая тем, как светильники интегрированы в потолок интерьера проектируемого им сооружения. Ремесло, помимо всего прочего, состоит в том, как вы структурируете процесс работы, а также удерживаете в сознании полную картину проекта. Проектный акт – это всегда акт проецирования. Мы придумываем среду для будущего, которое нам неизвестно. Все проекты осуществляются в течение пяти-десяти лет после концептуализации. Потому, чтобы сделать хороший проект, вы должны быть способны вообразить картину, соответствующую тому будущему, о котором вы не знаете. Так что ремесло архитектуры состоит в способности ясно представить этот неведомый мир.  

Обратимся теперь к началу нашего разговора, к отношениям между реставрацией и архитектурой. В Москве и Петербурге сегодня происходит процесс реконструкции, иногда имеющий официальное наименование «сохранения», но де-факто мы часто теряем аутентичную среду старого города, вместо этого получая некую потемкинскую деревню.
Я совершенно не согласен с техниками консервации, которые приводят памятник архитектуры к некоему «идеальному», «изначальному» состоянию. Такого состояния просто не существовало. Если сооружение стоит 300 лет, то добавление к нему нового исторического слоя должно быть возможным. Если же вы стараетесь последовательно реконструировать прошлое, то вам придется убрать электричество, туалеты со сливом, отопительные системы, – тогда вы действительно можете считать свои действия честными. Но в реальности никто так не поступает, вместо этого возникает некая фанерная декорация того, что когда-то было. Она может быть правильной на поверхности, воспроизводить внешний вид сооружения, однако на самом деле подобная идеализация очень опасна и регрессивна.  

К сожалению, подобное часто ведет к полному или частичному сносу настоящего старого здания и созданию на его месте симулякра. Он выглядит как оригинал, но внутри это эффективная и совершенно новая структура.
Верно. И это просто смешно! Потому что это полностью отрицает также возможность обеспечить архитектуре качества, присущие нашему, XXI веку. Подобный подход на самом деле свидетельствует о полной неуверенности в своих силах. Мы теряем доверие к старым зданиям, поскольку не можем понять, действительно они старые или были реконструированы. Но при этом мы сомневаемся и во всем новом, поскольку более не верим в него.  


Текст: Владимир Фролов; фото: Алиса Гиль; иллюстрации предоставлены Михилом Ридейком.

Комментарии запрещены.

29 июня, в рамках Дней Швеции в Санкт-Петербурге – 2017, в Галерее дизайна / bulthaup при поддержке генерального консульства Швеции, компании Bonava и журнала «Проект Балтия» состоялась публичная беседа между шведским архитектором Юханом Паю и вице-президентом по маркетингу и коммуникациям компании Bonava Софией Рудбек. Участники обсудили, что делает людей счастливыми в тех местах, где они обитают.


22.07.2017

Журнал «Проект Балтия» продолжает серию автобусных экскурсий, которые отныне будут проходить под знаком Диогена. Открывает сезон 2017 года «Деревянный Петербург». Об исторических и современных деревянных постройках расскажет кандидат технических наук и практикующий конструктор Антон Смирнов


01.12.2016

30 ноября, в последний день работы выставки конкурса «ПлатФорма», организованного журналом «Проект Балтия», «Группой ЛСР» и Новой сценой Александринского театра, состоялись лекции членов жюри конкурса. Выступили архитекторы Ерун Схиппер (Роттердам), Киммо Линтула (Хельсинки), Рубен Аракелян (Москва) и Морис Нио (Роттердам). Корреспонденту «Проекта Балтия» удалось побеседовать с Морисом Нио, которого часто называют художником и поэтом от архитектуры.