№29 Дерево  №28 Архитектурный ландшафт       №27 Обитать  

 

120х240

Михаэль Шиндхельм: «Частичка Дубая есть повсюду»

Санкт-Петербург | 04.07.2011
Писатель, драматург и режиссер Михаэль Шиндхельм по приглашению журнала ПРОЕКТ БАЛТИЯ прочитал лекцию в петербургском Новом музее 4 июля 2011 года. Родившийся в ГДР, учившийся в Воронеже квантовой химии, Шиндхельм стал в итоге одним из виднейших «культурных менеджеров» современности. Он работал директором театров в Нордхаузене, Гере, Альтенбурге, Берлине и швейцарском Базеле, а затем в течение нескольких лет возглавлял Ведомство культуры и искусств Дубая. Впечатлениям о деятельности на этом посту посвящена его вышедшая недавно книга Dubai High. На лекции Михаэль говорил о культуре и идентичности Дубая и других развивающихся городов, а затем любезно согласился ответить на вопросы ПРОЕКТА БАЛТИЯ.

 

Любопытно, что мы записываем интервью 4 июля, в День независимости США. В связи с этим первый вопрос – о независимости как таковой. Можем ли мы в сегодняшнем глобализированном мире в принципе говорить о какой-либо независимости городов или даже государств?

Я думаю, нет ничего абсолютного. Условия вашей независимости складываются из того, от чего вы независимы и к чему все же как-то относитесь. Причем второе сегодня приобретает все большее значение, если сравнивать с прошлым, когда быть свободным от чего-либо было невероятно важно. О том, зачем это вообще нужно, стали думать уже гораздо позже. Я полагаю, населению каждой страны необходимо определить свои отношения с другими обществами и выработать какую-то новую форму суверенитета, основанную на балансе между зависимостью и независимостью.

В силу глобализации мы все, конечно, взаимосвязаны. В октябре я неделю провел в Северной Корее. Вот там можно обнаружить практически полную независимость, потому что никто не общается с этой страной. Но такая независимость заканчивается тотальным провалом. Пример Северной Кореи демонстрирует, как важно сегодня быть зависимым, быть частью глобальной системы коммуникации. Однако не менее важно быть партнером в этой коммуникации. 

Давайте теперь переведем разговор о независимости с государственного на персональный уровень. Вы сами, например, стали настоящим номадом и жили в разных странах по всему миру. Чувствуете ли вы по-прежнему свою немецкую идентичность?

Задуматься над этим мне довелось, когда я в 1979 году попал в Советский Союз. Тогда мне было только 18, и я впервые на долгое время оказался вне пределов своей страны. Мне пришлось выложить карты на стол, сказать, кто я. Когда находишься дома, нет необходимости на каждом углу кричать, что ты немец. Но, приехав в Россию, не зная ни слова по-русски, я сразу очутился в определенном контексте отношений между нашими странами. Воронеж был фактически полностью уничтожен поколением моих дедов, и именно здесь я был вынужден играть роль представителя Германии. Конечно, я предполагал, что так будет, но одно дело теория, другое – практические ощущения.

Когда мы говорим об идентичности, мы говорим о своей коже. По-немецки это звучит как «мы относим свою кожу на рынок»: имеется в виду, что мы демонстрируем собственную идентичность другим людям. Кожа – это то, что нельзя изменить. Вы можете говорить на другом языке, но не можете поменять кожу. По-настоящему – не можете: я, конечно, не говорю о пластической хирургии. В Воронеже я понял, как важно осознавать свою национальную идентичность, свою связь с родиной, для того чтобы не потерять себя в другой стране.

Позже я переехал в Швейцарию и увидел, что и это небольшое государство тоже имеет неоднозначный взгляд на Германию. И вновь во взаимоотношениях со своим новым домом я оказался репрезентантом контекста, большего, чем я сам.

А затем я жил в Дубае вместе с Авророй Белкин, которая по национальности наполовину канадка, наполовину француженка… Я прожил более двух третей сознательной жизни вне Германии, так что уже практически не могу назвать эту страну своей. Я почти не использую немецкий, за исключением письменной речи, в которой, как это ни парадоксально, этот язык остается для меня главным инструментом. И тем не менее, живя за границей, я все время объясняю, откуда я, и таким образом продолжаю быть немцем. 

Идентичность человека связывают не только с его нацией, но и с профессией. Вы когда-то изучали химию, потом работали директором нескольких европейских театров, консультантом городских муниципалитетов, сотрудничали с архитектурными бюро, а теперь помогаете составить программу Института Strelka в Москве…

Наверное, надо признать, что меня нельзя считать характерным примером чего-либо. Хотя, быть может, да, но в ином смысле: я показываю, что сегодня мы больше не обязаны заниматься чем-то одним всю жизнь. Ваше поколение – поколение моих детей, людей 20–30 лет, – растет с ощущением перемен, осознанием этапов биографии, в том числе в профессиональной. Когда вы учитесь чему-то, то уже понимаете, что получаемое образование не обязательно будет вам необходимо всю жизнь и что следует смотреть по сторонам – замечать альтернативы. Жизнь – это не какая-то одна возможность. Вам нужно заставлять себя рассмотреть несколько вариантов ее развития. Но когда я был студентом (и даже после того), ситуация так вовсе не выглядела. Я принадлежу к поколению, состоящему в основном из людей, которые привыкли всю жизнь отдавать одной профессии.

Главная причина, почему так произошло уже в моем случае, – падение берлинской стены. Мне пришлось, и я смог начать жизнь с чистого листа. После 1989 года (я работал в то время переводчиком и писателем) я увидел, что не смогу продержаться, делая то же, что раньше. Я фактически изобрел себя заново в профессиональном смысле. А директором театра стал благодаря случайности. Невозможно запланировать какое-то изменение в жизни, поскольку многое зависит от обстоятельств. Слом политической системы Восточной Германии был совершенно неожиданным. И как только вы принимаете происходящие изменения и учитесь тому, чтобы начинать с нуля, менять профессию, вы фактически тренируете себя. Я стал руководить театром практически сразу после слома стены и всем признавался, что это абсолютно новая для меня деятельность. Мне пришлось учиться в процессе. 

Напоминает «Игру в бисер» Германа Гессе, где тоже говорится о необходимости периодического преодоления пределов собственной идентичности. Другим таким изменением в вашей профессиональной жизни стало сотрудничество с архитекторами. Как это началось?

Первыми архитекторами, с которыми я познакомился, стали Херцог и де Мерон. Я дружу с ними уже почти 15 лет, с того момента как приехал в Швейцарию руководить базельским театром. Это был 1994 или 1995 год. Потом я снял фильм об их работе над пекинским Национальным стадионом. В течение четырех с половиной лет я снимал процесс возведения здания, но не только его. С самого начала меня заинтересовал весь контекст стройки. Когда мы говорим об этом стадионе и об Олимпийских играх в Пекине, мы говорим о могущественной, экономически растущей стране, говорим о политике, но также и о роли важнейших фигур художественно-архитектурной сцены Европы, представителей интеллектуальной оппозиции. Также речь идет и о деятельности архитектора как игрока глобального рынка.

Тогда для бюро Herzog & de Meuron все это было еще в новинку. Сейчас-то нам кажутся обычными путешествия по разным странам, изучение возможностей открытия офиса и найма сотрудников – представителей различных культур в нестабильной ситуации, когда мы не знаем, с чем столкнемся в плане принятия решений на местном уровне и какова будет завтра политическая обстановка. В своем фильме я попытался показать всю сложность собственно независимости мышления. Как вы знаете, Швейцария стремится к особенным отношениям со всем остальным миром, и это часто можно видеть по ее гражданам. Например, Херцог и де Мерон отправились в Пекин соорудить это здание, но в итоге оказались обескуражены множеством ситуаций, возникших вокруг объекта. И когда здание было завершено (по общему мнению, очень успешно), они решили больше вообще не работать в Китае.

В тот же период я встретился с Ремом Колхаасом, а позже, в Дубае, который превратился в площадку для новых идей урбанистического развития и архитектуры, пригласил его к сотрудничеству. Более двух с половиной лет я работал там, будучи одним из создателей теперешнего Ведомства культуры и искусств Дубая, где сейчас заняты несколько сотен сотрудников. Одной из задач, стоявших перед нами тогда, было создание физической инфраструктуры для культурной деятельности. Тут-то я и пригласил архитекторов, в том числе Рема, который уже работал в Дубае над другим проектом. И когда мы встретились, он мгновенно понял, что нам нужно.

Дубай был очень неоднозначным местом, сильно коммерциализированным. В то же время чувствовалось, что здесь может развиваться и нечто помимо бизнеса. Тут возник своего рода новый нарратив урбанистической коммуникации. Нужно было действовать быстро. И задача состояла не в постройке еще одного большого-пребольшого здания, какие здесь сооружались, но в том, чтобы постараться быть оперативными, пусть и скромными, и обеспечить возможность какого-то культурного процесса. Нужно было создать его катализатор. Я бы сказал, что Рем – единственный архитектор, который сам бывает порой до нелепости скромен. Он считал, было бы замечательно создать не очередную «архитектурную икону», а то, что будет служить непосредственным нуждам города.

Заха Хадид – совсем иная история. По ее проекту должны были построить здесь оперный театр. Вы можете посмотреть другой мой фильм, где показан один день в Дубае, который мы с ней провели, беседуя о текущих проектах. Как вы знаете, она уроженка Ирака, арабская женщина из очень специфической семьи, – и находиться с ней в арабском городе было очень интересным опытом.

 

Относительно развития Дубая было немало критики, вспомнить хотя бы известное описание города Майком Дэвисом: «Уолт Дисней встречает Альберта Шпеера на берегах Персидского залива». А после глобального экономического кризиса Дубай стали называть «упущенным шансом» современного девелопмента. Думаете ли вы, что мегаполис все же выправит траекторию развития?

Реальность по большей части доказала справедливость критики в адрес Дубая. Но я думаю, мы должны дать таким городам больше времени, прежде нежели приговаривать их к смерти. Города живут дольше, чем одно поколение людей, и нам следует быть в большей степени историками. Например, следует уяснить, что кризис – почти неизбежная и необходимая фаза роста города. Город без кризиса никогда не обретет зрелость. Дубай все время растущий, съедающий всё большие количества людей, бетона и стекла, был бы монстром, который нам, вероятно, вообще не хотелось бы видеть. Конечно, в Дубае существует экономический пузырь, как и в других мегаполисах, но, с другой стороны, перерасход средств, совершение ошибок, игнорирование исследований рынка, – из всего этого и состоит процесс взросления. Глядя на Дубай сегодня, мы видим, что, конечно, не все задуманное срабатывает, однако город все же становится более зрелым. Если вы посмотрите на людей, которые живут там, то увидите, что они лучше понимают риски, связанные с фактом обитания в подобном месте. Было время, когда люди попросту швырялись здесь деньгами, сегодня же тут можно жить, не тратя гигантских средств, и город в целом стал менее медиализированным. Значительная часть населения города сменилась, а другая – научилась другому способу жизни благодаря жесткой реальности кризиса. Стало возможно говорить о социальных вопросах, Дубай уже не такой своенравный, и более хрупкий организм.

Как я говорил на лекции, Дубай был и остается альтернативной многим арабским городам. В социальном плане здесь людям легче, чем где-либо в этой части света. И в то же время Дубай – уже не просто «потемкинская деревня». Это «постпотемкинская деревня», и он все больше становится реальностью с присущем ей постоянством. На самом деле порой реальность выносить труднее, чем мечты (а именно блестящим символом последней и был до сих пор Дубай).

Впрочем, есть и другая сторона: вблизи Иран, Пакистан и другие опасные страны. Неизвестно, что может случиться… Я сам считаю, многое здесь достойно критики. Но нужно дать шанс городу продолжить развитие. Я много путешествовал по этому региону: был в Марокко, Египте, Иордании, – и когда рассказывал, что приехал из Дубая, все в этих местах говорили, что хотели бы иметь подобный город у себя в стране. 

Довольны ли вы результатами своей деятельности в качестве, говоря вашими словами, «идеолога архитектуры» в Дубае – городе, который изначально, казалось бы, не нуждался ни в какой культуре, будучи полностью поглощен деланием денег? Следует ли тамошнее Ведомство культуры и искусств заложенной вами программе?

Вынужден сказать, что главные наши строительные проекты не состоялись, в основном из-за экономического кризиса, но также из-за слишком высокой скорости девелопмента. Думаю, культуре нужно больше времени. Она не вырастает за ночь. Нельзя к этому относиться так же, как к открытию нового торгового центра или даже аэропорта. Я полагал, что пока город рос очень быстро, культура неизбежно должна была расти крайне медленно. Теперь город стал расти медленно, но возможностей для роста культуры стало больше. Как я рассказывал на лекции, некоторые наши проекты были посвящены тому, чтобы сделать жизнь в Дубае более доступной для художников. Ибо, как мы знаем, наиболее дорогие города совсем не обязательно являются наиболее креативными. Например, Берлин – город очень дешевый, но он совсем не хорошо себя чувствует в смысле экономики. Я там работал директором трех оперных театров с ежегодным общественным финансированием в 120 миллионов Евро, так что знаю это не понаслышке. У Берлина долгов больше, чем у какого-либо другого города во всей Германии. И в то же время это – самое креативное место в Центральной Европе и одно из самых креативных во всем мире. Так что как видите зачастую отношение богатства и творческой успешности обратно пропорциональны. У Дубая было много денег и очень мало креативности. Но я же не мог предложить им начать выбрасывать деньги, чтобы это изменить, – однако именно это и случилось. Кризис смыл огромный финансовый капитал. И город стал гораздо доступнее для художников. Дело вовсе не в результатах моей работы, тем не менее очевидно, что сегодня условия для жизни и творчества художников здесь гораздо лучше, чем пять лет назад.

Тем не менее, мы достигли определенного успеха: сегодня есть культурная институция, есть само место и есть много локальных инициатив, которые там функционируют. И главное, что изменилось по сравнению с серединой 2000-х годов, – это понимание того, зачем вообще нужна культура.

И для меня лично это было интересное приключение. В моей книге Dubai High вы найдете немало подробностей того, каким странным чудаком предстает в глазах окружающих западный человек вроде меня.

Вы имеете в виду таких же иностранцев, которые приехали сюда делать исключительно деньги и составили огромный процент населения?

Нет, я имею в виду местных. Они думали, что культура – это еще один маркетинговый инструмент, важный для брендинга города. Но это абсолютно не так. Конечно, культура может работать на брендинг. Однако должна существовать другая причина, по которой вы занимаетесь ее поощрением. Вы должны заинтересовать местное население, сделать условия жизни доступными для художников, иначе культура не будет работать и вы получите очередной Лас-Вегас. Хотя я лично совершенно уверен, что и в Лас-Вегасе есть территории, где созданы условия для развития культуры, и именно поэтому он работает. 

Я собирался попросить вас сравнить Дубай и Петербург, но вы и сами сделали это на лекции. Действительно, Северная Венеция вполне может быть названа Дубаем XVIII века, а Дубай – Петербургом века XXI. Оба города – изначально продукт европейской архитектуры, но Петербург опирался на образы традиционного, классического города, в то время как Дубай является проектом будущего.

Я думаю, что Петербург не был просто повторением существующих моделей. Он сразу пошел дальше. Город Петра Великого оказался в авангарде не только в российском контексте, но и в европейском. Можно утверждать, что уже в XVIII веке Петербург имел  во многом более качественную городскую среду, чем, к примеру, Берлин. Однако здесь важнее понимать, что проблема города – это не какая-то данность. Всегда есть возможность импортировать парадигму и изменить существующее положение. Петербург не был просто копией западного города, он спровоцировал переосмысление самой российской идентичности, что стало решающим фактором в модернизации страны в то время. Что будет происходить с Дубаем, сложно предсказать. Но сегодня уже сама претензия создать урбанистическое пространство посреди пустыни – порождает множество последствий в судьбах простых людей, становится материалом для программ политиков, а также для художественного осмысления в культуре, инициирует новые формы выразительности. Влияние Дубая неощутимо распространится на весь мир, хотя, быть может, о нем самом и не столь часто упоминают. Кроме того, этот пример говорит нам, что даже в XXI веке всё еще возникают мощнейшие урбанистические образования, которые каким-то способом могут репрезентировать весь мир. Дубай показывает, каким может быть будущее города в совершенно специфических климатических условиях (климат является определяющим фактором и для Петербурга), но кроме того – частичку Дубая можно найти практически повсюду: это – место глобализации. Толпы иностранцев, превосходящих по численности местное население, изменение статуса идентичности, тотальная искусственность окружающей среды… Так что, глядя на Дубай, можно, как в лаборатории, увидеть те процессы, которые происходят и с нашими традиционными городами. 

Можно говорить о Дубае как о новейшей репрезентации глобального города, но существуют и другие подобные репрезентации, к примеру Астана. Справедливо ли утверждение, что такие территории функционируют как опытные площадки для развития европейских городов?

Для развития городов вообще. И в частности – европейских, которые всегда считаются завершенными. Но на самом деле, как вы можете видеть, это не так.

 Интервью: Владимир Фролов, Фото: Алиса Гиль

Редакция ПРОЕКТА БАЛТИЯ выражает особую благодарность Институту медиа, архитектуры и дизайна Strelka за содействие в организации лекцииа также Новому музею*, в котором она состоялась.

Новый музей
4 июня 2010-го года в Санкт-Петербурге на 6-ой линииВасильевского острова открылся Новый музей современного искусства. Это музейноепространство, расположенное на трех этажах здания 70-х годов 19 века и оборудованноепо последнему слову техники. В экспозиции представлены произведения классиков нонконформистского искусствасоветского периода (Л.Кропивницкий, В.Немухин, Л.Мастеркова, О.Рабин,Д.Краснопевцев, В.Янкилевский, В.Пивоваров, М.Шварцман, Э.Штейнберг, М.Кулаков, О.Целков, В.Яковлев, А.Зверев и др.) и современное российскоеискусство (АЕС+Ф, Кулик, А. Осмоловский, Л. Ротарь, Д. Гутов, А.Беляев-Гинтовт, В. Пушницкий, Г. Майофис и др). Эти художники уже вошли висторию, представлены во многих музейных собраниях, в Москве и за рубежом, но,как правило, не в Петербурге. Именно поэтому Новый музей займет свою нишу вкультурной жизни северной столицы, демонстрируя ретроспекцию современногороссийского искусства от его зарождения в 1950-х годах до наших дней.

 

Комментарии запрещены.

22.12.2017

Девятый по счету АРХиНОВЫЙ вновь пройдет в Колобовском переулке, в любимом нами уголке старой Москвы, в новом, еще не изведанном нашими гостями пространстве.


21.11.2017

21 ноября в 18:00 состоится седьмая Клаузура Диогена – трехчасовой проектный семинар и конкурс. Семинар пройдет в Школе креативных индустрий «Маяк» на территории Новой Голландии. Куратор: архитектор Степан Липгарт.


29.08.2017

Финский архитектор Марко Касагранде прочитал в Петербурге лекцию «Город третьего поколения» в рамках цикла «Пространство, время, архитектура», организованного журналом «Проект Балтия» и проектом «Новая Голландия: культурная урбанизация» 29 августа, а на следующий день курировал шестую Клаузуру Диогена. И пока участники клаузуры работали над своими предложениями, «Проект Балтия» поговорил с Марко о пользе и вреде архитектурной деятельности в наши дни.