cover31_new_136 №31 Школа cover30_fin_corr_120     №30 Будущее обложка_сверка4-122     №29 Дерево      №28 Архитектурный ландшафт

120х240_Project-Baltia  

1

http://kgainfo.spb.ru/spb_fasad_2018/

«Я просто художник, который делает большие вещи». Интервью с Николаем Полисским

15 мая в Павильоне на территории Новой Голландии прошла лекция Николая Полисского «Арт-Колхоз». Цикл «Гении мест», в рамках которого был приглашен, несомненно, самый известный русский художник жанра ленд-арта, организован журналом «Проект Балтия» и проектом «Новая Голландия: культурная урбанизация». Марина Никифорова побеседовала с Николаем Полисским о природе искусства и о сотрудничестве художника с крестьянами деревни Никола-Ленивец.

Полисский

По традиции, начнем с вопроса о том, как вы стали художником и занялись архитектурными инсталляциями.

Я совсем не архитектор, хотя меня часто с ним путают. Никогда ничего не понимал в этой профессии. Я мыслю как художник. С архитектурой же не имею ничего общего, кроме разве что размеров моих работ. Я просто художник, который делает большие вещи. Я научился работать с большой формой, с ее уместностью… Больше всего мне нравится увязывать вещь – ее пластику, ее материал, смысл – с пространством. Что здесь должно быть? Какого оно должно быть размера? Держит ли оно пространство вокруг? Должно ли здесь что-то быть вообще? Возможно, это и есть задачи архитектора (и потому меня с ним так часто путают). Впрочем, думаю, художник тоже может этому научиться, если захочет.

Сейчас в моем парке мне приходится решать и какие-то градостроительные вопросы, так что некоторые архитектурные принципы я для себя освоил. Но я чистый практик.

Сейчас в парке для меня важнее всего осмысленность постановки вещи в пространстве; как выразился Григорий Ревзин: «Чего хочет ландшафт?» (парафраз знаменитого вопроса архитектора Луиса Кана «Чем хочет быть здание?» («What does this building want to be?»). – Ред.). И я стараюсь найти тот единственный ход, правильный во всех отношениях.

 

С архитектурой разобрались. Но как все-таки вы стали художником?

Я был в большей степени живописцем, хотя начинал со скульптуры. Мне хотелось прорваться во что-то новое… Полагаю, каждый художник должен осуществить для себя такой прорыв.

Потом я понял, что мне не стоит изображать пространство на плоскости – я должен выйти в него вживую, своими ногами, и работать уже там. Это было достаточно мучительное решение, но как только у меня начало получаться, как только я почувствовал драйв – никаких сомнений не осталось. Я полностью вошел в картину, совершив этот судьбоносный перелом в 42 года, и совершенно о нем не жалею.

 

В век тотальной урбанизации и владычества технологий вы поворачиваетесь ко всему этому спиной и идете в обратную сторону. Вас так ведет судьба, или вы сами такую судьбу выбрали?

Не знаю, стал ли бы я этим заниматься, окажись на необитаемом острове… Дело в том, что у меня сразу появилось огромное количество зрителей и помощников, – не так уж я и оторван от общества. Не могу сказать, что я куда-то сбежал.

Я вышел и сказал: «Это место – мое». И оно ответило мне: «Да, Николай! Это твое место, делай с ним что хочешь!» 10 лет никто на него не претендовал. Потом несколько раз кто-то вламывался со своими миллиардами, но у них все быстро разваливалось – и они куда-то исчезали. В итоге как это место принадлежало мне, так оно моим и остается. Надеюсь, все активности, которые там существуют помимо меня, не уничтожат ту изначальную идею одновременной органичности и художественной остроты объектов, которую я установил. Мне хочется, чтобы все новые работы были встроены в мир, едины с природой и ни в коем случае не были чужими. Очень часто архитектор не учитывает среду, хотя, казалось бы, это обязательно. А у меня без этого невозможно.

Люди приходят, смотрят… На слабые и невыразительные вещи смотреть бы не стали. И еще никто мне не сказал, что я испортил то или иное место.

 

Выходит, вы работаете над созданием собственного «райского сада»?

Вроде бы я делаю это для себя, но если убрать оттуда всех зрителей, мне будет уже неинтересно. Однако я, безусловно, тоталитарен – художник и не может быть иным. Я хочу, чтобы меня поняли, чтобы меня оценили, чтобы люди были счастливы со мной там. Хочу быть счастливым не один, а вместе со всеми.

 

Вы ушли от городского фольклора, митьков (Николай Полисский состоял в ленинградской художественной группе «Митьки». – Ред.) к фольклору деревенскому. Осталось ли у вас что-то от митьковства? Если да, то как это выражается в ваших работах?

Не буду ругать моих друзей – они занимаются своим делом. Я тоже занимаюсь своим делом – обратился к тому, о чем мы все мечтали в детстве: коллективные действия, радость создания собственного рая, нежелание кого-либо победить… Хотя я прекрасно знаю, что без победы невозможно: люди, которые со мной работают, требуют от меня побед и правильных решений – как от вождя. Я обязан приносить им удачу, обязан придумывать что-то, чтобы они не работали зря, чтобы получали какие-то материальные ресурсы.

 

Вас нередко называют «народником XXI века». Согласны ли вы с такой характеристикой?

Я не специальный народник. Видимо, я такой изначально: мне нравится, когда со мной работают люди, но главное, чтобы им нравилось это делать. Наверное, идеальное устройство власти для меня – анархическое: некое товарищество, которое само решает, как ему выгоднее жить и что ему делать, дабы получить наиболее благоприятный результат.

Но если ты вождь – ты должен все время предлагать лучший вариант, иначе тебя снесут и заведут совсем другие правила, что, в общем-то, справедливо. Поэтому пока предлагаю вещи, которые им нравятся, – я народник. Как только ослабею, то стану никому не нужен.

 

Вы приобщили к искусству людей без профессионального художественного образования. Даете ли вы им какой-то теоретический базис, или это некое интуитивное взаимопонимание?

Я не вынуждаю их заниматься чем-то, к чему они не склонны. Они начинали с простейших вещей: косили, собирали стога, рубили что-то из бревен… Сейчас они уже чуточку поднаторели и могут самостоятельно, со своими бензопилами, делать собственное искусство, вполне даже независимое. Я предлагаю им какие-то ходы, а они: «Дядя Коля, отойди!» – то есть: «Мы и сами всё можем». У них потихоньку вырабатывается какая-то стилистика. Я бы, может, еще доработал, а они уже считают, что вещь законченная. И в этой брутальности зритель находит качество: возникает самостоятельное, ни на что не похожее искусство.

polissky_masterclass-(1)-29

«Сенная Башня» и процесс ее создания
Никола-Ленивец, 2000

 

Можете ли вы назвать это своей школой?

Я бы не стал говорить так пафосно. Безусловно, я для них некая институция, некая альфа и омега, начало и конец. Думаю, если я куда-то уеду – все начнет затухать.

Сейчас появляются какие-то молодые помощники – уже из городских: они продолжают организовывать эту артель, чтобы она не затухла. Конечно, людям надо помогать, ведь они могут в любой момент разбежаться по углам. Но так в любом творческом коллективе: если хватка лидера исчезает, если никто никого за глотку не держит, все может затухнуть.

 

Члены вашей артели – на первый взгляд обыкновенные крестьяне. Как вам удалось заинтересовать их искусством?

Правильные решения. Что ни говори, без успеха ничего не получится. Это отдельный художник может всю жизнь мучиться, страдать в своей мастерской, а потом умереть в нищете, коллектив же не может существовать без успеха. Мы ведь живем без всякой помощи от властей. И тот факт, что этих крестьян оценивают, что к ним заходят, что им дают денег простые люди, – все это убеждает их в том, что они живут правильно. В общем, все это существует вопреки, а не потому, что нам создали какие-то условия. Дело в том, что земля нам не принадлежит, ее дважды перепродавали. Мы с «хозяевами» – две самостоятельные единицы: они владеют землей, а мы знаем, что с этой землей делать.

 

Вы создаете объекты не только на природе, в открытом ландшафте, но и в городе. В чем заключается основная разница в подходах? Где вам работать интереснее?

В городе нужно либо найти место, которое очень похоже на природное (а его можно найти в любом городе), либо вписаться в городскую среду.

Важно и мнение людей. Если здесь, в деревне, мне все прощается, потому что люди приезжают ко мне в гости, то в городе уже я приглашен некой властью. А люди не любят ни власть, ни ее подручных. У горожан создается ощущение, что ты отнимаешь у них деньги, которые тебе выделило государство. В лучшем случае бывает пятьдесят на пятьдесят. Половина – за, половина – против. И в этой ситуации все продолжает стоять, как в Перми (имеется в виду реакция горожан на художественные интервенции, осуществленные по инициативе директора Музея современного искусства PERMM Марата Гельмана в начале 2010-х годов. – Ред.).

Так что в городе сложно во всех отношениях. Там ты должен быть нужным, понятным. И главное, что ни в России, ни в мире вообще нет никакого понимания, что же делать в городах, кроме памятников. Люди привыкли – вот стоит памятник: или человек на коне, или в кепке, или он эту кепку сжимает в руке…

Когда ты единственный художник, выражающий свое мнение, то становишься чужим для города, ведь ты первый, кто пытается внедрить что-то в эту среду.

Думаю, искусство будущего – делать что-то в городах. Не просто рекламу, не просто детские площадки… Жители же зачастую не понимают ничего, кроме макдоналдсов и памятников. В деревне таких проблем нет: люди сами приходят, радуются, хлопают в ладоши. Хотя на природе как раз меньше всего и надо – там и так красиво. А в городе – человеческая среда, мусор.

У нас есть один проект: на территории жилой деревни стояла бетонная коробка бывшего магазина, которая со временем приобрела жуткий урбанистический вид советской разрухи. Мы превратили ее в скульптуру. То есть не обязательно делать развалины каким-то мультифункциональным мультикультурным центром (хотя бы потому, что это дорого), для начала достаточно превратить этот бетонный ужас в скульптуру.

polissky_masterclass-(1)-249

«Сельпо»
Никола-Ленивец, 2015

 

Какая из ваших городских интервенций кажется вам наиболее органичной?

Одна из наших тем – это четырехстолпные арки. Их уже три: одна в Москве, одна в Перми, и одна была недавно сделана для Политехнического музея, но сейчас стоит у нас в деревне. Эта чистая форма придумана не мной, я только меняю материалы. В Москве – как будто ворона свила гнездо. В Перми – сплав бревен по Каме, структурированный взрыв. А у нас в деревне стоит техногенная арка из «научной» серии.

Если хорошо подумать, то можно найти такие формы и материалы, которые будут органичны в городской среде, здесь можно придумать не только конный памятник в кепке. Например, в одном французском портовом городе мы сделали «Космическую археологию» – упавший спутник из старых бакенов. А на заводе в Тайване – «восточную» инсталляцию из металла.

«Спутник. Космическая археология»
Дюнкерк, 2010

«Тон Хо»
Тайвань, 2016

 

Ваши объекты, с одной стороны, монументальны, с другой – транслируют идею временности (художник часто сжигает созданные им объекты. – Ред.). Нет ли в этом противоречия?

Полагаю, современное искусство и не должно думать о вечном материале. Это попросту невозможно – все вечное уже сделано. Время сегодня бежит очень быстро, искусство должно этому подчиняться: вот оно постояло, вот его разобрали, вот на его месте построили что-то новое…

Собственно, я с этого и начинал: со снега, с сена… Произведения быстро умирали, – главное, чтобы оставался какой-то миф: здесь стояла такая вещь, ее нужно помнить. Важно, что остается память. Из всех семи чудес света только пирамиды достойны вечности, остальные – исчезли, но о них помнят. Это лучше, чем если какая-то вещь будет стоять настолько долго, что всем надоест, а когда ее захотят заменить – окажется сделанной из такого прочного железа, что и не разобрать.

polissky_masterclass-(1)-4

«Снеговики»
Никола-Ленивец, 2000

Думаю, вечность не в материале, а в идее. В конце концов, идею можно повторить.

Надо играть. Раз время меняется, то и искусство в городе тоже должно меняться. Да и архитектура становится невечной: если раньше она оставляла после себя красивые руины, то теперь превращается в груду мусора.

Видимо, наступают такие времена, когда придется ломать и строить что-то другое.

 

Ваши работы неоднозначны: в них можно найти вторые, третьи, десятые смыслы, в том числе и те, которые не были заложены изначально. Какая из интерпретаций критиков или простых зрителей показалась вам наиболее неожиданной, интересной?

Ходят у меня по деревне люди бывалые. Они водят за собой группы и что-то рассказывают, иной раз забавное – создают некий миф. Я рад любым интерпретациям. Например, когда «Граница империи» постарела, она стала будто и вправду очень древней: кто-то говорил, что ее сделали друиды или древние славяне, хотя на деле ей было не больше 10 лет. И люди верят. Люди вообще склонны доверять.

«Граница империи»
Никола-Ленивец, 2007

Но я все время повторяю, что не вкладываю в свои работы никакого тайного смысла, никакой «сакральности». Конечно, я использую дух Стоунхенджа или древних строений, поэтому появляются некие зиккураты. Но я никого специально не обманываю, не заряжаю объекты магией вуду, хотя людям в голову приходят и такие идеи.

Люди сами любят обманываться, и фантазия ведет их к самостоятельному осмыслению искусства. Я думаю, что если искусство дает повод порассуждать, придумать свою фантазию – это тоже соавторство, сотворчество. Может быть, потом человеку и самому захочется что-то сделать. Такое соучастие и включение в воображаемую жизнь зрителя гораздо важнее, чем сказать: «Данная вещь – про это и ни про что иное».

Рассуждайте, и то, что вам придет на ум, и будет настоящей правдой.

 

То есть никаких табличек с подписями в чистом поле?

В идеале их быть не должно. На фестивале приходится, но я против. Наоборот, чем меньше запаха фестиваля, запаха художника, тем лучше. Зритель должен находить вещи, авторы которых забыты, смыслы которых исчезли, и заново всё придумывать и осознавать.

 

При желании, в ваших работах можно усмотреть политические подтексты: двуглавые птицы упомянутой выше «Границы империи», такая же двуглавая «Жар-птица», нашумевшая «Пламенеющая готика»…

«Жар-птица»
Никола-Ленивец, 2008

Я живой человек, я могу как-то пошутить над этой двуглавой жар-птицей… Вокруг «Границы империи» летают степняки; когда они на нее садятся, то кажется, будто у них тоже по две головы. А кощунственный акт из этого делают злобные люди с недостаточной фантазией.

С Масленицей (традиционное для художника праздничное сожжение инсталляции весной 2018 года было проведено и с объектом «Пламенеющая готика», что вызвало критику в прессе. – Ред.) я совершенно никого не собирался обижать. Когда я услышал все это, то не знал, что ответить, – хотелось только, чтобы все поскорее закончилось.

Неужели сегодня нельзя свободно рассуждать? Неужели нужно постоянно включать какую-то самоцензуру?

 

У вас есть научно-фантастическая серия, в которую входят «Большой адронный коллайдер», «Вселенский разум», «Бобур»… Это то, о чем вы мечтаете?

Я просто уважаю дерзновенных людей. Ученых, которые совершают какой-то подвиг, делают что-то сверх всех возможностей. В «Большом адронном коллайдере» я пытался создать визуальный образ данного научного события. Конечно, это карго-культ, когда человек, ничего не понимающий в науке, пытается повторить то, что его потрясло.

Кстати, в Люксембурге посмотреть на наш коллайдер приходили сотрудники ЦЕРН, и они были очень доброжелательны.

 

Получается, что сам феномен Большого адронного коллайдера в современной культуре по значимости подобен Стоунхенджу?

Конечно! Если раньше художники могли брать что-то от природы: гром, молнию, то сейчас человек создал свою безусловную научную природу, которая настолько сложна, настолько мощна, что с ней может взаимодействовать художник, он может находить в ней идеи, вдохновение.

Разумеется, я никогда не смогу понять это, как ученые. Но, будучи художником, я, словно дикарь, пытаюсь воспроизвести данное явление из доступных материалов и объяснить своим соплеменникам, насколько это важно.

 

Вас называют «русским народником», тем не менее вы часто работаете за рубежом. Не сложно ли вам создавать произведения на чужбине?

Нет. Понятно, что сначала нужно договориться с местными, а потом ты начинаешь им объяснять, что ты хочешь у них научиться, например, работать с бамбуком. И вот вы уже творите вместе – работа спорится. Тогда они начинают вести себя как мои крестьяне: мы с ними вместе делаем эту вещь, вместе ее оцениваем. То есть для них это не подарок какого-то непонятного художника, а то, что возникает в результате коллективного труда. Они уже считают эту вещь своей, гордятся ею.

 

То есть дело не в русской народности, а в народности как таковой, какой бы она ни была?

Обязательно должно быть органично. Если я во Франции, то становлюсь французским художником, в Японии – японским. И это не отнимает у меня моего собственного «я», я все равно остаюсь самим собой. Наоборот, это меня обогащает новым материалом, возможностью сделать что-то в новом пейзаже. Например, в Японии красивейшие голубые горы, где еще я такие возьму?

polissky_masterclass-(1)-293

«Бабмуковые волны»
Япония, Ясака (Нагано), 2017

 

В связи с глобализационными процессами «народность» сегодня зачастую оказывается фальшивкой, уловкой для привлечения туристов. Не боитесь ли вы, что Никола-Ленивец постигнет та же участь?

В Никола-Ленивце я боюсь всего. Главное, страшно, что мне не хватит сил закрепить свои принципы, объяснить людям, что, собственно, я хочу там видеть. Действительно боюсь глобализации, интернационализации, в результате которой все художники будут похожи друг на друга как братья-близнецы, а все вокруг превратится в обыкновенный неразличимый дизайн.

Вот этого я опасаюсь больше, чем фальшивой народности. У нас же нет там ни матрешек, ни лаптей, ни еще чего-то лжепатриотического. У нас есть материал, который растет у нас же. Но мне не хотелось бы потерять свое лицо. И я действительно боюсь, что здесь будет всё как у всех.

 

Что у вас будет как у всех (или у всех как у вас)?

У всех всё уже примерно как у всех. А я пока что со своей физиономией, и пусть кому-то она может показаться неказистой – она самостоятельная.

 

 

Интервью: Марина Никифорова

Фотографии предоставлены Николаем Полисским

Комментарии запрещены.

Дирекция фестиваля «Зодчество ’18» объявляет о продолжении приема работ для участия в смотрах-конкурсах и приглашает к участию архитекторов, проектные институты, мастерские и творческие коллективы, студентов архитектурных ВУЗов, администрации регионов и городов, журналистов и исследователей архитектуры.


27.09.2018

21 сентября в Школе креативных индустрий «Маяк» состоялся третий Диспут
Диогена. Своими рассуждениями о «невозможной подлинности», а именно так
звучала тема диспута, поделились: Сергей Ситар, архитектор и философ,
преподаватель школы МАРШ; Михаил Мильчик, искусствовед и историк
архитектуры; Алла Митрофанова, философ, руководитель проектов
«Философское кафе» и «Галерея экспериментального звука»; Оксана Саркисян,
преподаватель РГГУ, куратор и арт-критик; Алексей Левчук, архитектор и
теоретик.


15 мая в Павильоне на территории Новой Голландии прошла лекция Николая Полисского «Арт-Колхоз». Цикл «Гении мест», в рамках которого был приглашен, несомненно, самый известный русский художник жанра ленд-арта, организован журналом «Проект Балтия» и проектом «Новая Голландия: культурная урбанизация». Марина Никифорова побеседовала с Николаем Полисским о природе искусства и о сотрудничестве художника с крестьянами деревни Никола-Ленивец.



250х250-файерборд (1)