cover31_new_136 №31 Школа cover30_fin_corr_120     №30 Будущее обложка_сверка4-122     №29 Дерево      №28 Архитектурный ландшафт

http://www.zodchestvo.com         http://investforum.spb.ru

1

http://kgainfo.spb.ru/spb_fasad_2018/

Эстетика конфликта. Интервью с Мартином Рейн-Кано

Одним из иностранных членов жюри конкурса «Долина парк», организованного журналом «Проект Балтия» и компанией «Главстрой-СПб», стал ландшафтный архитектор Мартин Рейн-Кано, сооснователь берлинского бюро TOPOTEK 1. Марина Никифорова побеседовала с мастером перед открытой лекцией, прочитанной им на Новой сцене Александринского театра 15 февраля 2018 года.

IMG_8737

Первый вопрос – традиционный для нашей рубрики на сайте и, наверное, самый сложный: как вы решили стать архитектором, в вашем случае – ландшафтным?

Впервые я столкнулся с архитектурой в пятилетнем возрасте – у моей мамы был друг-архитектор. Он был очень хорошим человеком, и я захотел стать как он. Тогда я начал рисовать планы полов; один из них до сих пор хранится у моей мамы, и там, в придуманном мною доме, есть комната для нее.

Затем, после школы, я стал изучать искусство. Наверное, тогда мне не хватило смелости, чтобы выбрать путь художника. Рядом с местом в Буэнос-Айресе, где я вырос, находился большой музей, поэтому искусство было частью моей повседневной жизни. Через некоторое время мне надоел академизм, и я записался на курсы по истории садов – так я начал изучать ландшафтную архитектуру. Кстати, вот уже два года, как мы занимаемся еще и проектированием зданий. Мы пока ничего не построили, но работаем над этим.

 

Что означает для вас слово «ландшафт»?

Конечно, я верю в рисунок, но, думаю, говорить – это уже действие, говорить – уже дизайн, уже что-то, что может изменить мир. Ландшафт же – наиболее нарративная область проектирования. Он существует между мирами: между рассказом и реальностью, между настоящим и обманчивым, между природой и культурой…

У ландшафта есть и религиозная коннотация. Первое место, в котором очутился человек, – это сад. Рай – не здание, а именно сад. Важно еще и то, что у ландшафта нет крыши, – он открыт вселенной, открыт небу, облакам, звездам и всему, что выше. Находясь в ландшафте, ты не защищен, как в здании.

 

В интервью с Барбарой Штайнер вы задаетесь вопросом: «Кем создан ландшафт? Зачем и когда? Где граница между тем, что создано человеком, и тем, что создано Богом?» Как вы сами отвечаете на этот вопрос?

Сад очень тесно связан с культурой. Обратившись к истории, мы обнаружим: когда человек перестает что-либо культивировать, он дичает. Прекративший работать над собой человек через неделю превращается в животное.

С садом – та же история. Сад – это постоянная борьба между культурой и природой, борьба, которую мы то и дело проигрываем, но все равно не перестаем бороться. В этом есть что-то экзистенциальное: надежды нет, однако ты надеешься. Сам я верю в культуру: думаю, быть «культивированным» – правильно. Нужно сражаться с нашей животной сущностью, с нашей агрессией, делая ее полезной для достижения хороших целей.

Конечно, есть и противоположное мнение: мол, культивируя, мы разрушаем природу, разрушаем людей, а лучше оставить их дикими посреди леса… Но я верю в культуру.

Бог или природа (в зависимости от того, во что вы верите) всегда будут сильнее наших человеческих возможностей – природа всегда победит. Если же взглянуть шире, мы увидим, что и человек – часть природы. Подобно муравьям, мы изменяем, и порой радикально, мир вокруг. И никто ведь не спрашивает: «природны» ли муравьи? Так что тут возникает другой, очень сложный вопрос: являются ли наши действия в культурном или в любом другом аспекте частью плана природы?

 

В том же интервью вы говорите, что пространство (space) в место (place) превращает нарратив. Что вы подразумеваете под этими терминами? Каковы отношения между пространством и местом?

Пространство есть нечто девственное, то, что еще не было интерпретировано. Но стоит хотя бы одному человеку прийти и сделать его фотографию, как пространство становится актуальным и привлекательным. Если о месте не будет историй, вы не захотите туда попасть.

Нарратив может изменить место: Берлин, который раньше был столицей нацистов, теперь превратился в столицу хипстеров. Важен и физический аспект места. Так, в Рио-де-Жанейро нарратив во многом формируется океаном. Полгода люди ходят практически голыми, плавают, живут вместе с водой, – там ситуация совершенно иная, нежели, к примеру, в горах Швейцарии. Так что физический и климатический аспекты тоже направляют нарратив.

 

Вы упомянули, что Берлин превратился в столицу хипстеров. Кто такие эти берлинские хипстеры и в каком ландшафте они нуждаются?

Главная причина, по которой Берлин в свое время привлек множество креативных людей, заключается в обилии пространства без цели и без нарратива. При этом все происходит в очень богатой и развитой стране. Я бы сказал, что Берлин был похож на неблагополучного ребенка в благополучной семье. То есть, с одной стороны, это экономически и политически стабильный город, с другой же – некая игровая площадка, больше похожая на страну третьего мира, находящаяся вдали от капиталистических интересов и лишенная социальной инфраструктуры. Такая комбинация привлекла креативных людей, заполнивших данное пространство.

Однако вечеринка закончилась – пришли хипстеры. Теперь они пользуются атмосферой, созданной людьми искусства, потребляют ее.

 

Правильно ли я понимаю, что для вас архитектор – это тот, кто собирает истории места и пересказывает их на языке архитектуры, ландшафта?

Я очень эклектичный человек. Мой скептицизм заставляет меня искать правду, так что я стараюсь наблюдать самые разные идеи и пытаюсь поверить в них. Я верю в совершенно разные вещи, придерживаюсь разных стратегий. Рассказывать – только одна из этих стратегий. Иногда следует придумать историю, иногда – очень аккуратно поддержать дух места, не уничтожив, не «перебив» его.

Есть много мест, у которых не одна идентичность. Многие свою идентичность меняют. В игру вступают новые люди (иммигранты, например), появляются новые нарративы, глобалистские нарративы. Общество нуждается в местах, создающих идентичность.

 

У всех ли мест есть идентичность?

Да, более или менее. Как и у людей: есть люди сильные и слабые, более нормальные и более сумасшедшие. В конце концов, архитектура – зеркало истории.

Но есть и противоположный подход – абстрактный и эмоциональный. Ты будто танцуешь и не всегда понимаешь, что делаешь, – просто отпускаешь свое тело: дизайн может быть и таким. Иногда лучше танцевать, чем думать.

 

Вы говорили, что ваше бюро старается делать дизайн «читаемым». Это слово отсылает нас к тексту, к языку. Какие средства выразительности есть у языка ландшафтной архитектуры, и насколько они понятны «потребителям пространства»?

Здесь нужно разделять топологии и дисциплины. Зачастую ландшафт, особенно в контексте модернизма, «Баухауза», моноблочной архитектуры, становится пространством для отдыха без определенного назначения.
Думаю, очень читаем агрикультурный ландшафт. Мы видим, что поле подготовлено к посеву, мы вырастим на нем что-то, потом мы это съедим.

Английское слово garden (сад) этимологически происходит от guard (защищать, ограждать).

Когда начинается что-то одно, другое тут же заканчивается: начинается агрикультура – заканчивается природа, начинается сад – заканчивается здание… Ты всегда чувствуешь эту границу.

Современный ландшафт больше похож на поток согласия. Тут нет препятствий, одно плавно перетекает в другое: изнутри – наружу, от сада – к хайвею, от хайвея – к природе, от природы – к агрикультуре… Моя идея заключается в том, чтобы создавать читаемое и понятное пространство, которое при этом будет транслировать определенные смыслы: «Тут нужно остановиться, тут – оглянуться назад…» Вот что я называю «читать».

 

Еще один вопрос про чтение, теперь – в буквально смысле. Известно, что ваш любимый писатель – Борхес, а любимая книга – «Книга песка». Почему?

История «Книги песка» мне нравится тем, что в ней нет ни начала, ни конца. Это имманентно и садам. Архитектура – нечто всегда уже сделанное, законченное. Когда же ты создаешь ландшафт, то находишься в постоянном потоке. Если никто не позаботится о том, что ты сделал, ландшафт не проживет долго. Без культивации сад пропадет. У дома, здания в этом плане гораздо больше автономности и стабильности.

Я люблю «Книгу песка» за ее сходство с рисунком на пляже, который стирает вода. Нет следов, остающихся навечно. Все возвращается на круги своя – круговорот жизни. Она лишена смысла, но она продолжается. И эту идею Борхес передал очень хорошо.

Я люблю его еще и за эклектизм, за способность не замкнуться на вере во что-то одно, а уважать и принимать совершенно разные способы мыслить.

Недавно я прочитал фразу: «Когда ты влюблен, ты смотришь на мир не двумя глазами, а четырьмя». Ты теперь видишь в разных перспективах. Думаю, то же самое происходит, когда ты влюбляешься в идеи: чем больше идей полюбишь – тем больше пространств можешь охватить взглядом, ведь ты начинаешь видеть глазами других людей.

«Книга песка» – хороший пример бесконечности и безнадежности человеческой природы. Иногда лучше культивировать безнадежность, чем придерживаться какой-то одной перспективы.

 

Есть ли у вас проекты (или их элементы), вдохновленные Борхесом?

Частично это Superkilen. У Борхеса есть фраза: «Оригинал неверен по отношению к переводу» (El original es infiel a la traducción). Конечно, можно сказать, что нужно стараться быть как можно ближе к оригиналу, но оригинал – это только начало цепочки ассоциаций, которая создает новые и новые интерпретации, переводы. И вот тогда все становится очень интересным, поскольку в итоге появится гибрид: немного оригинала, немного перевода и что-то еще, нечто третье, новое.

В Superkilen мы видим объекты из разных культур, каковые не просто находятся рядом, а переведены, трансформированы. Да, они связаны с прошлым, из которого пришли, но они – нечто новое, они обретают собственную индивидуальность.

В семье Борхеса говорили по-испански и по-английски, с самого детства ему приходилось много переводить. Когда ты учишь иностранный язык, то и с трудностями перевода знакомишься не понаслышке. Мы постоянно плаваем между разными культурами, языками, стратегиями мысли.

Идея Superkilen заключалась в том, чтобы соединить различные культуры, помочь им понять друг друга. Теперь проект завершен. Работает ли он?

Не уверен, что могу ответить на этот вопрос, – мы не анализировали ситуацию после. Я бы сказал, Superkilen повлиял в большей степени не на само место, а на глобальную дискуссию. Благодаря этому проекту тема иммиграции стала обсуждаться в Интернете, в журналах… Очевидно, что ситуацию на месте гораздо сильнее может изменить политическое решение. Мы всего лишь ландшафтные архитекторы, мы способны трансформировать только некоторые вещи. Но это не значит, что не нужно что-то делать, если такой шанс есть. Иногда маленькие перемены могут привести к большим.

 

Способна ли архитектура, в том числе и ландшафтная, повлиять на политику?

Думаю, да, но не напрямую. Возьмем, к примеру, наш московский проект – Новый Арбат, который до нашего вмешательства был просто пустой улицей. Пожалуй, мы создали там самую большую в России скамейку – 300 метров. Идея заключалась в том, чтобы побудить людей садиться вместе, заводить разговоры с незнакомцами… Мы хотели, чтобы люди подумали: «Если они смогли создать 300-метровую скамейку, то и мы тоже сможем сделать для самих себя что-то хорошее».

Однажды вы сравнили Новый Арбат с Унтер-ден-Линден в Берлине. Чем они похожи? Чем отличаются?

Новый Арбат – это удивительно красивая типично советская улица. В ней есть что-то имперское. Наверное, в контексте 1960-х она наиболее элегантная.

С одной стороны, мы видим очень интересный ритм зданий, замечательные пропорции… Я был очарован этой монументальностью, чистотой. С другой стороны, там нет пространства для людей. Нам не хотелось разрушать этот монументализм, и мы создали огромные скамейки. То есть если б это была миленькая улочка, то и скамейки были бы такими же.

Новый Арбат похож на Унтер-ден-Линден своими «имперскими» качествами.

 

Должны ли архитекторы работать с подобными пространствами сходным образом, или подходы должны быть разными?

Наибольшее различие заключается в том, что Унтер-ден-Линден – это еще и ландшафтная улица. Четыре ряда деревьев, высаженных там, играют роль «ступени» между большими зданиями и людьми, служат плавным переходом от монументализма к гуманизму. Деревья формируют сезонность, тень, масштаб. А Новый Арбат практически пустой. Там ты наедине с этими огромными зданиями.

На самом деле мы сделали Новый Арбат чуть более похожим на Унтер-ден-Линден или на Елисейские Поля. Эти огромные бульвары грандиозны, монументальны, но у них есть комфортные зоны для людей – те зоны, которых так не хватало Новому Арбату. В Москве мы не только построили гигантские скамейки, но и высадили массу деревьев – около 300.

 

Вы говорили о своей любви к гибридам. Что в них вас так привлекает?

Для меня все вещи по своей природе гибридны. Я думаю, что идея чистоты всегда была мечтой, которая в итоге создавала монстров, в том числе и в архитектуре. В ХХ веке произошла попытка дегибридизации, создания национальных государств с одним языком, одной религией, – фашизм старался стереть все различия между странами. Думаю, что это антикультурно и античеловечно, и в конечном счете это не сработало. Я могу понять идею чистоты, но я считаю ее неисполнимой, ведь культура – всегда столкновение различий.

 

Какой самый странный и радикальный гибрид вы спроектировали?

Это очень старый проект игровой площадки в Марцане, Берлин. Рядом с недавно построенным зданием имелось свободное пространство, которое должно было превратиться в паркинг. Мы же решили объединить его с игровой площадкой. Мы соединили экстремально разные вещи и назвали это эстетикой конфликта. Существуют хорошие, здоровые конфликты, которые делают ситуацию эластичной по отношению к конфликтам более масштабным. Созданная нами комбинация позволила детям отстаивать свое пространство. «Сортировка» людей по разным зонам (ребенок – площадка, машина – парковка, пожилой человек – дом престарелых…) кажется мне нездоровой.

Говоря об австралийском проекте Gold Coast, вы выразили опасение, что он превратится в «плохой гибрид», в мешанину. Как этого не допустить?

Тут как в кулинарии: чем больше ингредиентов, тем сложнее готовить. Это вопрос не только стратегии, но и способностей: если ты способен, то можешь приготовить блюдо хоть из 200 ингредиентов. Если нет – лучше себя ограничить. Думаю, любая стратегия может стать китчем, иллюзией того, чем она была, копией без содержания, плохой копией, плохим переводом. Ведь перевод – это не копирование. В том, чтобы просто перенести нечто с места на место, нет процесса, нет мысли. В итоге получается поверхностная вещь, слабая и неинтересная.

Что касается Gold Coast: посмотрим, когда он будет уже реализован. В разных частях мира вещи выглядят по-разному. Сам я тоже жертва той культуры, в которой живу, той системы ценностей, которую выстроил. Австралия – это место, где не так велико разнообразие культур, там много красивых пляжей и мало конфликтов.

 

Вы утверждаете, что город должен все время перестраиваться, иначе он превратится в музей. Неужели это так плохо? Как же тогда быть с Венецией, которую называют «музеем под открытым небом»? Или с Санкт-Петербургом – Северной Венецией?

Проще всего сказать, что города, подобные Венеции, должны быть музеями; я люблю «исторические места», которые продолжают использоваться. Не стоит их хоронить. Я люблю Италию за то, что там много мест с богатой историей, которые продолжают использоваться. Мое самое любимое здание – кафедральный собор в Сиракузе, на Сицилии (Duomo di Siracusa). Он построен вокруг дорического храма, чьи колонны можно увидеть и сегодня. Испанцы, несколько сотен лет правившие Сицилией, просто возвели там барочный фасад, никто ничего не разрушал. Спустя две тысячи лет этот храм продолжает быть сакральным местом, там празднуются свадьбы…

В немецком языке есть слово Geschichte, оно обозначает историю, рассказ. Schicht – это слой. Получается, что история есть наслоение. Так вот, я люблю, когда Geschichte делает эти слои видимыми, тогда история не кончается. Когда я говорю слово «музей», то имею в виду умерщвление, что-то, что уже ушло, на что интересно посмотреть, но частью чего ты уже не станешь.

 

Русский философ Николай Федоров утверждал, что музеефикация, наоборот, делает вещи бессмертными, вечными.

Я думаю, вечность – это согласие культур, а вовсе не перемещение вещей за пределы культуры. Конечно, в повседневной жизни я понимаю стремление сохранить и защитить элементы культуры от капитализма или от чего-то еще, но в идеале именно культура заставляет вещи быть частью нашей повседневности. Мы живем в прошлом, живем в настоящем, живем в будущем. Не нужно помещать эти времена в пузыри. История – плавный процесс, а мы – его части. Мы не лучше, чем любое поколение до нас, и никогда не станем лучше, чем любое поколение после. У наших семей есть история, и мы – ее часть. Мы же не помещаем наших бабушек и дедушек в музеи? Они – часть нас, часть нашей личности. И мы идем дальше, передаем это своим детям… С городами – то же самое.

Да, какие-то элементы истории должны быть защищены, чтобы не потеряться, – для этого и существуют музеи. Но когда речь идет о городах, нет ничего хуже, чем иллюзия города. Города должны быть живыми. У них должны быть экономика, индустрия, туризм… Если раньше Венеция торговала специями, то теперь – своей красотой, как проститутка. Но Венеция не музей.

 

Возможно ли сегодня создать архитектуру, которая будет жить и будет оставаться актуальной через много веков?

Любой дизайн, любая архитектура – дитя своего времени, адаптирующееся к истории, какой бы та ни была. Невозможно не быть ребенком своего времени. Я пытаюсь понять, что это значит, а не бегу от этого. Я верю, что вещи из прошлого, которые оставили след в наших мыслях, в конце концов выживут. То, что я сам создаю, будет трансформироваться множество раз. Остаться в вечности благодаря своим работам – хорошая мечта, но это только мечта.

 

Есть ли у вас проекты, которые максимально близки к этой мечте?

Спортивный проект в Цюрихе. Он очень качественно выполнен, швейцарцы чрезвычайно дотошны. Быть может, этот проект переживет нас лет на 500.

У швейцарцев есть такая черта: они делают что-то – и так тому и быть. Германия, например, – это страна учителей и полицейских. Нам нравится, когда вещи сделаны неверно, и нравится всё исправлять. Это хорошо с экономической точки зрения, но я считаю, что нужно давать вещам возможность созревать и развиваться.

Вы работали в разных уголках мира. Где работать было интереснее всего?

В Индии. Но не из-за проекта, он как раз таки не самый лучший. Меня шокировало столкновение с их культурой. Это был своего рода тест на толерантность. Конечно, в каждом обществе что-то восхищает и что-то удивляет, но то, что я видел в Индии, понять оказалось сложнее всего.

 

Фото лекции Мартина Рейн-Кано: Алиса Гиль

 

Результаты конкурса «Долина парк»: projectbaltia.com/down_news-ru/15185

Комментарии запрещены.

21.11.2018

C 19 по 21 ноября 2018 г. в Москве проходил XXVI Международный архитектурный фестиваль «Зодчество». Высших наград конкурса, – дипломов Союза архитекторов России, – была удостоена магистерская работа магистранта СПбГАСУ Михаила Любецкого «Дизайн код города Колпино» (руководитель – доцент кафедры дизайна архитектурной среды СПбГАСУ А. В. Дёмин) и проект «31 город» (бакалаврская работа авторов из СПбГАСУ: Татьяны Вольф, Егора Ивашина, Алены Дворниковой, Евгения Балабанова, Алены Егоровой, Екатерины Кузнечиковой, Джульетты Бобровой, Павла Картунова, Ирины Маковой; руководители – доценты кафедры дизайна архитектурной среды СПбГАСУ А. В. Дёмин, С. Б. Данилова; организационный руководитель – заведующая кафедрой дизайна архитектурной среды С. В. Бочкарёва)


15.11.2018

15 ноября в 18:00 состоится тринадцатая Клаузура Диогена – трехчасовой проектный семинар и конкурс. Семинар пройдет в Школе креативных индустрий «Маяк» на территории Новой Голландии. Кураторами клаузуры выступят архитекторы из петербургского офиса MLA+: Яна Голубева, Даниил Веретенников и Виктор Коротыч. …


Единственным иностранцем в проведенном в 2018 году цикле архитектурных лекций «Гении мест» (организаторы: журнал «Проект Балтия» и проект «Новая Голландия: культурная урбанизация») был финский теоретик Юхани Палласмаа. Российские читатели знают его по книге «Мыслящая рука. Архитектура и экзистенциальная мудрость бытия», ставшей сегодня библиографической редкостью. Марина Никифорова поговорила с главным мыслителем-зодчим страны Суоми.



250х250-файерборд (1)