На лекции вы говорили о том, что глобальная архитектура сегодня несет угрозу локальным контекстам. Не так часто подобное можно услышать от архитектора, строящего по всему миру…
Вся культура на нашей планете состоит из различных локальностей. В них – богатство и качество нашего мира. Новый век обеспечил тотальную коммуникацию. Здесь есть свои плюсы, например возможность перенимать успешный опыт и применять его в другом месте. Но благодаря тем же факторам возникла большая опасность стирания локальных культур, уравнивания идентичностей. И если это будет происходить, мы станем беднеть. Лично меня глубоко огорчает повсеместное исчезновение региональных культур.

Считаете ли вы, что виной тому капитализм? И как архитектор должен сопротивляться этому процессу?
Архитектура есть часть культуры, которая, в свою очередь, есть часть социального процесса. Люди надеялись, что смогут найти решения, улучшающие социальные условия. Для этого были предприняты очень мощные усилия. И конечно, на этом пути были совершены серьезные ошибки. Но главным было само стремление улучшить жизнь. Ибо на деле только таким и может быть развитие человеческой цивилизации.
С другой стороны, мы понимаем, что человек находится под влиянием биологических факторов. Идет борьба, где каждый за себя, и побеждает сильнейший. За последние 100 лет человечество создало множество грандиозных идей и планов, но они возникали на фоне жестокости, биологической грубости капитализма. Из совмещения этих двух начал рождается социальная рыночная экономика, говорящая, что необходимо приручить дикого тигра капитализма, дабы достичь общества всеобщего благосостояния.
Архитекторы, которые создают декорации для общества будущего и настоящего, должны понимать, что делают. Мы зависим от клиента, мы не являемся свободными художниками, но архитектору следует направлять заказчика, подталкивая его к социальной ответственности.
По моему мнению, в профессии сегодня доминирует артистизм. Архитекторы занимаются самобрендированием и оправдывают это множеством высокоинтеллектуальных теорий. Однако их деятельность не отвечает главным запросам общества: публичности, социальному комфорту и т. п. В основном они производят оригинальные дизайн-объекты, причем зачастую не очень хорошо функционирующие.

В одной из книг вы говорите об архитектуре как о «танце в цепях». Насколько различается тяжесть этих цепей в Европе, России, Китае, Африке: всех тех локальностях, где вам приходится работать?
Архитекторы должны учитывать местное законодательство, функциональные требования, локальную строительную специфику. Это немало. Но архитектор может реализовать больше, чем, к примеру, инженер, – он может создать социальное качество, ощущаемое каждым индивидуумом. Условия и культуры всюду различаются. И локальные сообщества поймут вас только если вы будете говорить на их языке. В Африке нельзя строить так же, как в Арктике или Нью-Йорке. Вызов состоит в том, чтобы соответствовать различным климатам и культурам, и я полагаю, навязывать свой язык локальностям – это беспринципно.

Однако если взять историю с вашим участием в архитектурных конкурсах в России, к примеру на проект реконструкции Кировского стадиона Никольского в Петербурге, мы увидим, что локальные общества порой заинтересованы именно в получении глобального объекта. Они выбирают архитектуру, говорящую на всеобщем, а значит – чужом, языке. Во всяком случае, жюри предпочло не ваш подчеркнуто контекстуальный проект, а, как вы сами говорили, «НЛО» Куракавы.
Я думаю, есть множество одаренных и способных архитекторов. И конечно, общество и жюри вправе выбирать то решение, которое кажется им наиболее выгодным и соответствующим их запросам. Но надо отдавать себе отчет, что такой город, как Петербург, – это настоящий перл градостроительства и архитектуры прошлого. Включая, между прочим, и советский период: нельзя остановить время там, где вам хочется. Нужно гордиться тем, что есть у вас, тем, что невозможно найти в других местах, вашей идентичностью. И если вы хотите построить новый аэропорт, стадион или торговый комплекс, то данное сооружение должно соответствовать локальной культуре. И то, что я критикую, происходит не только здесь – это глобальная проблема: она состоит в непонимании заказчиком, жюри и, зачастую, самим обществом специфики собственной локальности. В России, Китае, Европе или на Южном полюсе оказываются возможными одни и те же объекты. Такая архитектура для меня абсолютно неприемлема, ибо она вездесуща, а значит, лишена всякого характера, кроме того – соответствия бренду автора.

Но не кажется ли вам, что, дабы выиграть конкурс, архитектор должен следовать пожеланиям заказчика? Другой на вашем месте сделал бы выводы и постарался бы внести изменения в свой подход, чтобы в следующий раз оказаться победителем…
Архитектор свободен принимать то, что от него требуют общество или заказчик. И иногда кажется, что была возможность предложить нечто лучшее. В этом есть своя правда. Но порой возникает ощущение, что заказчик мог бы сделать более правильный выбор. И в этом тоже есть резон. К примеру, если взять происходящее в районе аэропорта в Петербурге, то я считаю, вы разрушаете существовавший там контекст (имеется в виду реконструкция аэропорта Пулково-1, главное здание которого было построено Александром Жуком в начале 1970-х годов. – Примеч. ред.). Старое здание, несмотря на то что оно не отвечает новым функциям, – качественное. И то, что возникнет на его месте, – нечто более функциональное, но и только. И та же самая проблема – со стадионом Никольского. Решение советского архитектора включало публичное использование парка, прилегавшего к спортивным сооружениям. Это не был просто космический корабль, который неожиданно приземлился здесь и произвел тем самым некую сенсацию. Я не собираюсь критиковать жюри, но я бы вряд ли смог здесь больше приспособиться к пожеланиям клиента: если бы я так поступал, то не делал бы той архитектуры, которую делаю. Я не могу идти против собственных принципов.

В нашем журнале мы освещаем архитектурные процессы Балтийского региона. Ваш партнер Майнхард фон Геркан родился в Риге. И так случилось, что в постсоветское время ваше бюро реализовало несколько проектов в Латвии. Расскажите, как это произошло.
Мой партнер родился в Риге (а я, кстати, в Калининграде). Как-то раз его попросили сделать несколько эскизов для клиента из его родного города – фантастического человека, который сказал: «Придумайте идею, нарисуйте,попросите вашего гамбургского коллегу г-на Зиверса выполнить рабочие чертежи, и мы это построим». И он действительно все это осуществил на самом высоком уровне. Так возникли маленькие жемчужины на морском побережье в Юрмале. И потом был другой проект Геркана – офисный центр в Риге.
Я сам несколько раз бывал в Латвии, приезжал вместе со студентами, чтобы показать им, насколько далеко на восток простирается Европа. Мы объехали все балтийские столицы, включая Петербург, который в то время еще назывался Ленинградом.

Как бы вы охарактеризовали ваш творческий альянс с Майнхардом?
Мы с моим партнером встретились в университете. Начали с того, что работали ради денег у других архитекторов, выполняя конкурсные проекты, естественно – под именами работодателей. Когда мы окончили обучение, то решили, что хотим трудиться на себя. Первый год нашей независимой деятельности принес нам победу в конкурсе на проект берлинского аэропорта. И мы смогли двигаться дальше. У нас совершенно разные характеры и ментальность, но мнение по поводу того, какой должна быть архитектура, совпадает.

Один из основных принципов работы вашего бюро – приоритет градостроительного подхода, контекстуальность, а собственно архитектура – это второй этап. Но не менее важен и другой принцип – успешное взаимодействие с инженерами, что принесло вам множество побед в конкурсах на проекты стадионов, вокзалов и других крупных строений. Такая близость к конструкторам появилась изначально или же стала стратегическим решением бюро?
Так не было с самого начала. Когда я был студентом, у меня, как и у многих моих коллег – молодых архитекторов, существовало такое же расслоение в сознании: градостроительство, архитектура и другие смежные дисциплины были мало связаны между собой. Но со временем я пришел к выводу, что урбанистика, дизайн отдельного здания и технические аспекты строительства должны идти рука об руку. Необходимо обеспечивать баланс, даже пересечение этих дисциплин. Только так возникает хореография общественной жизни. Этого можно достичь лишь совместными усилиями представителей различных дисциплин, и не важно, кто становится в определенный период руководителем всего процесса.
Лично для меня проблема встала особенно остро, когда я столкнулся с проектированием торговых центров, стадионов и аэропортов: этих гигантских машин, которые должны не только функционировать экономически, но и обозначать нечто для публики. В таких случаях эстетика конструкции играет огромную роль. И порой сложно сказать, что было раньше: курица или яйцо, архитектура или конструкция.
Инженеры обычно чувствуют себя очень уверенно, когда имеют дело с моноструктурными сооружениями, такими, как мосты или железные дороги. В то же время необходимость придать объекту еще какое-то значение ставит их в тупик. С другой стороны, архитекторы зачастую сталкиваются с большими трудностями, когда им надо соорудить некую очень логичную конструкцию. Но если те и другие работают вместе – они могут быть очень эффективными. Конечно, для каждого нашего проекта я выбираю лучших инженеров в мире, и это – одно из объяснений, почему у нашего бюро такая фантастическая конструктивная эстетика.
Разумеется, можно работать иначе, например как скульптор или художник. Вот известный стадион «Птичье гнездо» в Пекине (имеется в виду Пекинский национальный стадион, арх.: Жак Херцог и Пьер де Мерон, 2008. – Примеч. ред.). Для его строительства было использовано от 40 до 60 тыс. т стали. И эта конструкция даже не в состоянии выдержать тяжесть крыши над игровым полем. А в нашем стадионе в Варшаве, который я показывал на лекции, использовано всего 5,5 тыс. т – одна десятая того, что было применено в Пекине. В нашем же франкфуртском стадионе конструкция весит и вовсе 2,5 тыс. т. Разумная конструкция не враг архитектуры. Сотрудничество архитектора и инженера может не только оптимизировать расходы на строительство, но и придать зданию смысл, духовную выразительность. Если же разделять архитектуру и инженерию – это приведет лишь к перерасходу материала и денег. Конечно, здесь возникает вопрос: что есть архитектура, а что – свободное искусство? Думаю, иногда вполне можно создавать уникальные арт-объекты – наподобие «Гнезда» или статуи Свободы. Вспомните монумент Розе Люксембург Миса ван дер Роэ (монумент Розе Люксембург и Карлу Либкнехту был возведен по проекту Миса ван дер Роэ в 1926 году в Берлине и затем снесен по приказу Гитлера. – Примеч. ред.): это – чистое произведение монументального искусства. Так может быть, но в целом архитектура должна служить людям и следовать функции и экономике.

Мероприятие прошло при поддержке компании NCC 

Партнер – отель класса «люкс» «W Санкт-Петербург» 

При участии генерального консульства Федеративной Республики Германия в Санкт-Петербурге

Фото: Алиса Гиль