cover31_new_136 №31 Школа cover30_fin_corr_120     №30 Будущее обложка_сверка4-122     №29 Дерево      №28 Архитектурный ландшафт

 

1

Апология плохого двора

Одно из наиболее радикальных и болезненных градостроительных преобразований в современной России – московская программа по реновации советских жилых районов второй половины XX века. Возвращение «правильной» и гуманной квартальной застройки происходит ценой исчезновения живописной (в корбюзианском смысле) урбанистической среды, открытого – в социальном смысле – города. Даниил Веретенников рассуждает в блоге «Проекта Балтия» об опасности наступления «тотального дизайна» и сверхнормированной комфортности, которая достигается ценой потери всего случайного, незапланированного, вернакулярного.

9JpqqBlB37w

Перед вами план двора, в котором я провел детство. Рисунок больше напоминает физическую карту небольшого государства: здесь есть леса, холмы, реки, места добычи полезных ископаемых и даже горы. Глядя на этот план, сложно поверить, что изображенная на нем территория почти в три раза меньше Дворцовой площади. У меня был очень хороший двор, – возможно, именно благодаря тому, что настоящего двора, в привычном понимании этого слова, у меня не было вовсе. Случайным прохожим двор должен был напоминать строительную площадку, одна половина которой поросла травой в человеческий рост, а вторая – занята высокими отвалами песка и гравия. И это действительно была строительная площадка, но, к радости соседских детей, работы заморозили на подготовительном этапе, и потому в нашем распоряжении оказался весь этот брошенный ландшафт, прекрасно подходящий для строительства штабов, разжигания костров и множества игр, более интересных, чем салки и жмурки.

Двор – излюбленная тема профессиональных дискуссий архитекторов и градостроителей. Есть разные мнения о том, каково должно быть функциональное и пространственное содержание двора, каким должен быть режим доступа прохожих на его территорию, но бытует некое конвенциальное представление о «правильном» дворе, и оно остается неизменным со времен Джейн Джекобс: двор – компактное пространство в окружении жилых блоков, даже если не полностью замкнутое, то имеющее четкую границу, переступив которую прохожий непременно почувствует себя чужаком. Именно такими жилые дворы велит делать нынешнее правительство Москвы – города с самой активной градостроительной политикой в России. Главная цель, которую преследует данная модель, – жесткое разграничение городского пространства на общественное и частное. Поэтому ее идеальным воплощением служит прямоугольная сетка кварталов периметральной застройки. Всё, что снаружи квадратиков, – общественное; всё, что внутри, – приватное, принадлежащее местным жителям. Гениально и просто, где же вы были раньше…

-qe5PeDyUFo

Городское пространство – ограниченный и чрезвычайно ценный ресурс, поэтому вопрос его структурирования и инвентаризации привлекает сегодня так много внимания. Концепция города замкнутых кварталов с дворами-клуатрами как нельзя лучше решает поставленную задачу: она приводит городскую ткань к предельной упорядоченности и функциональности. Ее главный рабочий метод – рационализация пространства, ковровое окультуривание среды. Город, получившийся в итоге, – территория тотального дизайна – начисто лишен автохтонных, «диких» мест, а если какие-то из них и сохраняются, то в мемориально-музеефицированной форме, они более не являются по-настоящему дикими, а служат структурными элементами системы – аномалиями, которые только подчеркивают ее целостность. Город в любом виде представляет собой искусственную среду, создаваемую людьми для собственного удобства, но в ситуации, когда он лишается всего случайного, незапланированного, вернакулярного, он и вовсе превращается в выхолощенную пустышку. Этакий аквариум (гомонариум?), где всё комфортно и бесконфликтно; искусственная среда для искусственной жизни.

4s8I7ltjy60

Работая с микрорайонами массовой застройки конца 1950-х – 1980-х годов, современный планировщик неизбежно воспринимает присущую им неразделенность общественного и частного как профессиональный вызов и направляет все усилия на то, чтобы преодолеть ее, установив желанный порядок. Да, этот синкретизм – родовая травма советского градостроительства, но он же – единственный ресурс случайности, уцелевший в эпоху бескомпромиссного модернизма, в которую, казалось бы, ему не было места. Именно он может обеспечить хоть какое-то разнообразие сценариев использования пространства, спровоцировать появление хоть каких-то пользовательских конфликтов, необходимых для поддержания жизни сообществ. Здесь есть где пошататься подросткам, есть куда перенести детскую площадку при очередном расширении парковки, есть где выгулять собаку и есть с кем повздорить, если ты случайно выгуливал ее там, где вот-вот должны расцвести чьи-то петуньи. Перманентная незавершенность, несовершенность среды – источник пластичности наполняющих ее программ и укладов, однако традиционный (сиречь идеалистический, упорядочивающий) подход к градостроительному планированию невольно стремится упредить возникновение этих и других признаков «настоящей жизни»: они противоречат концепту комфортного города. Апологетов данного подхода группы подростков в темных тупиковых закоулках наводят на мысли о люмпенизации, а размытые границы частного и общественного воспринимаются как стимулы к неизбежному вандализму, воровству или разного рода имущественным конфликтам. Глупо отрицать существование социальных проблем там, где налицо все их признаки. Но не менее глупо верить в то, что проблемы софта можно вылечить операциями на харде. Такой подход сродни лоботомии, но в куда более буквальном, чем у Колхаса, смысле: подобно тому как в психиатрии причины расстройств не кроются в физических дефектах мозга, у урбанистики и средовой психологии нет доказательств прямой связи социальных проблем с теми формами городского ландшафта, где они возникают. Упадок «Пруитт-Айгоу», который обычно вспоминают как свидетельство обратного, объясняется, согласно новым исследованиям (см. документальный фильм The Pruitt-Igoe Myth (реж.: Чед Фрейдрикс; США, 2011)), скорее недофинансированием и особенностями американской социальной политики того времени, чем архитектурно-планировочными недостатками проекта.

Закладывать в новые проекты застройки или развития городских районов специальные «дикие места», о которых сейчас много говорят, – роскошь, и она почти всегда оказывается не по карману ни городу, ни застройщикам. Место без определенного назначения и внятной принадлежности обречено нести печать неэффективного использования территории, а потому шансов уцелеть в естественном отборе экономики у него не много. И тем жестче этот отбор, чем больше и динамичнее город. Поэтому логичным и закономерным представляется тот факт, что в ближайшие десятилетия наиболее успешные города будут развиваться в парадигме окультуривания и тотального дизайна. Пояса микрорайонной застройки крупных городов становятся ограниченным фондом, поскольку принципы Афинской хартии, по которым они создавались, отныне не распространяются на территории нового строительства. И в ближайшее время этот фонд ждет радикальное сокращение: новая и старая программы реновации, а также те программы, что непременно окажутся запущены в будущем, делают свое дело. Однако новые ценности постиндустриальной эпохи приводят к изменению запросов горожан и их ожиданий от среды обитания. И более чем вероятно, что некоторые из качеств, характерных для советских микрорайонов, станут широко востребованы в будущем. Эти микрорайоны не лучше и не хуже других средовых морфем. Они просто иные. И обязательно найдут своего жителя. Так, какими бы достоинствами ни обладала квартальная модель застройки, ставшая фундаментом официальной градостроительной политики Москвы, лично мне трудно представить свое детство, выпади ему пройти в этом суррогате двора – квадратике пространства над подземным паркингом, изолированного от внешнего мира, с безнадежно скучными детскими площадками на резиновом покрытии, хилыми деревцами и стрижеными кустарниками, скамейками, расставленными на «площадках для тихого отдыха» в специально отведенных местах, и типовыми комплексами уличных тренажеров.

Противники программы реновации любят сравнивать ее с лечением головной боли методом отрубания головы. Но это сравнение неудачно хотя бы потому, что оно основано на допущении, будто кто-либо вообще имеет намерение что-то лечить. И нет врача, и диагноза нет, однако симптомы плохие, поэтому – исчислено, взвешено, разделено. Микрорайонам объявлена война.

Даниил Веретенников

Комментарии запрещены.

14.12.2018

Санкт-Петербургский Союз архитекторов приглашает принять участие в обсуждении проектов, разработанных участниками Открытого архитектурного конкурса «Санкт-Петербургские фасады».


В 20-х числах января 2019 года состоится четырнадцатая Клаузура Диогена – трехчасовой проектный семинар и конкурс. Семинар пройдет в Школе креативных индустрий «Маяк» на территории Новой Голландии. Куратором клаузуры выступит инженер и конструктор Антон Смирнов (руководитель компании «АСТАЛЬ»). О точной дате проведения клаузуры будет объявлено дополнительно.


Единственным иностранцем в проведенном в 2018 году цикле архитектурных лекций «Гении мест» (организаторы: журнал «Проект Балтия» и проект «Новая Голландия: культурная урбанизация») был финский теоретик Юхани Палласмаа. Российские читатели знают его по книге «Мыслящая рука. Архитектура и экзистенциальная мудрость бытия», ставшей сегодня библиографической редкостью. Марина Никифорова поговорила с главным мыслителем-зодчим страны Суоми.



250х250-файерборд (1)