cover31_new_136 №31 Школа cover30_fin_corr_120     №30 Будущее обложка_сверка4-122     №29 Дерево      №28 Архитектурный ландшафт

 

1

Монета подлинности

21 сентября в Школе креативных индустрий «Маяк» состоялся третий Диспут Диогена. Своими рассуждениями о «невозможной подлинности», а именно так звучала тема диспута, поделились: Сергей Ситар, архитектор и философ, преподаватель школы МАРШ; Михаил Мильчик, искусствовед и историк архитектуры; Алла Митрофанова, философ, руководитель проектов «Философское кафе» и «Галерея экспериментального звука»; Оксана Саркисян, преподаватель РГГУ, куратор и арт-критик; Алексей Левчук, архитектор и теоретик.

заставка4

Открывая диспут, главный редактор журнала «Проект Балтия» Владимир Фролов уточнил, что «разговор о “невозможной подлинности” или же, наоборот, поиск ее возможности стали реакцией на противоречивое состояние современности, где новый этап цивилизационного развития, технический прогресс и молниеносность распространения информации сосуществуют с трагическим уничтожением архитектурных объектов, являющихся для многих жителей планеты образцами красоты и подлинной ценностью».

Поскольку диспут также стал логическим продолжением лекции Сергея Ситара «Отчуждение и подлинность в глобальном городе», прошедшей накануне в рамках архитектурного лектория, организованного журналом «Проект Балтия» и проектом «Новая Голландия: культурная урбанизация», диалог о причинах конфликтного состояния современности и сущности «подлинности» начался с резюмирования основных пунктов лекции. Сергей отметил, что первый из четырех основных блоков его выступления давал определение «режима постистины, где свойственная прошлому презумпция существования истины и необходимость приближения к ней совершенно изымаются. В итоге мы приучаемся жить в ситуации безосновности, когда уже заранее понятно, что истина никогда не будет обнаружена».

Вторая часть лекции Сергея стала экскурсом в европейскую эпистемологию и эволюцию концепта истины. Полемика времен поздней схоластики между реалистами и номиналистами стала отправной точкой его исследования. «Реалисты как наследники платонической традиции считали реальностью в последней инстанции трансцендентальные идеи. Номиналисты же разоблачили эти идеи как интеллектуальные абстракции, утверждая на их месте индивидуальные вещи. Существование индивидуальной вещи держалось на скрытой внутри нее уникальной, непознаваемой сущности, что равно применимо к сущности человека или животного. К примеру, Сократ или другая личность – это что-то, что эксплицировать до конца невозможно».

Очередной виток разоблачения подлинности отразился в эмпиризме: «Существование первой сущности было поставлено эмпиристами под сомнение, в результате чего вещи превратились в агломераты, не имеющие индивидуальности: частицы, атомы, временные сгущения материи. По крайней мере, на этом этапе в истории мысли еще оставались вещи, – констатировал Сергей, – в отличие от XIX века, когда произошел еще более глубокий эпистемологический кризис, связанный с трудами Фридриха Ницше, эмпириокритицизмом и марксизмом, из которых впоследствии выросли теория относительности и квантовая механика. После установления упомянутой эпистемологической платформы не существует больше ни вещей в себе, ни вещей как таковых. Столкновение с вещами в опыте теперь мыслится как конструкт ума, стабилизирующего эти вещи и создающего иллюзию их длительности и самотождественности. Получается, что мы живем в тотальной галлюцинации, созданной нашим сознанием. Итогом стало признание существования языка как носителя устойчивых матриц организации опыта, когда не слова являются отражением вещей вне нас, а, наоборот, вещи вне нас являются отражением слов».

В третьей части Сергей предпринял попытку показать, что в истории искусства XX века тема подлинности все-таки удерживается, вступая в противостояние с зацикленными на развитии технологий индустрией и идеологией. «Искусство, содержащее в себе подлинность, старается выскочить из потоков детерминированности, выходя за пределы языкового поля и инструментальной рациональности, охватывающей огромные пространства и концентрирующейся в метрополиях. Поэтому искусство тяготеет теперь к окраинам и бесполезным вещам».

Завершением лекции стала постмодернистская критика модернизма. «Анализ показывает, что постмодернистская критика по своей методологии развенчания модернизма совершенно аналогична всем предыдущим когнитивным кризисам и переворотам. Модернизм выглядит как попытка нащупать некие универсалии на новом историческом этапе, отсюда интерес модернизма к типу, к решениям, которые обладают общим смыслом, о чем, к примеру, говорит стремление Малевича остановить прогресс. Примечательно, что модернизм нащупывает новые универсалии не в вербально-когнитивной сфере, но в области предметной практики. Постмодернизм развенчивает эти попытки как иллюзорные и восстанавливает режим ценностной относительности и безнадежности поисков истины и любой универсальности». В итоге Сергей Ситар, опираясь на «дифференциальное пространство» Анри Лефевра, представил господствующую эпистемологическую парадигму как образ непрерывно расширяющейся Вселенной, расщепляющейся на мелкие атомы.

Резюме лекции вызвало отклик у Владимира Фролова, заинтересовавшегося тем, бесконечно ли может продолжаться увеличение доли скептицизма в восприятии суждения о реальности и имеет ли тенденция к уничтожению подлинности некий предел, за которым родилась бы новая подлинность. Подобная мысль натолкнула Владимира на идею трактовать «невозможность» подлинности как, скорее, ее «невыносимость», ведь создается ощущение, что сама идея подлинности пугает, беспокоит мыслителей, исповедующих развивающийся скептицизм, в результате чего они пытаются ее закамуфлировать, маргинализировать и вытеснить.

Взявший далее слово Михаил Мильчик предложил каждому из участников дать свое определение подлинности. Первая дефиниция была дана Аллой Митрофановой, сопоставившей проблему подлинности с философией нашего десятилетия, когда скептицизм и эпистемологическая вольность сменились необходимостью в онтологии и на арену мысли вышли спекулятивный реализм и новый материализм. Подлинность, по мнению Аллы, возникает на пересечении того, что реальность бьет эмпирически сильно, и того, что мы этой интенсивности сопротивляемся. «Казалось бы, идея подлинности возвращается из классической метафизики, где есть некое божественное право, мать-природа и ее законы. Но мы туда вернуться не можем; хотя у нас есть запрос на подлинность и материальность, мы не можем прийти к ним прежним путем. В этой ситуации мы теряем основание для мышления: если когда-то казалось, что при изъятии фальши и глупости мы прорвемся к истине, то сейчас все ранее выброшенное обрело значимость для нашей эмпирической реальности. Теперь мы начинаем ценить различное, профанное: нелинейную логику, эмоциональность, аффектированность – все это оказывается существенным для понимания устройства действительности. В этом ключе неподлинность можно сравнить с отнятием, а подлинность – с расширением».

Алла продолжила свое выступление характеристикой современного конструкта реальности, которую можно определить как многооперационную, смешивающую эстетическое и политическое, несводимую к субъекту и, кроме того, процессуальную. «Причем реальность процессуальна множественным путем, то есть ее нельзя контролировать из одного-единственного места и единственным способом; и когда диаграмма множественности складывается, когда удается задать сложный код решения, который будет авторизован на разных агентах реальности, – вот здесь, полагаю, и есть подлинность в новом ее понимании».

Иной взгляд на подлинность продемонстрировала Оксана Саркисян, исходя из профессиональной специфики музейной деятельности, где «подлинность объекта сравнима с его святостью». Оксана, согласившись с Сергеем Ситаром в том, что подлинность в материальном воплощении может быть связана со спором реалистов и номиналистов, предложила далее обратиться к Руссо. «Мыслитель говорит о естественной жизни в природе, которая и становится подлинностью, то есть о настоящей жизни человека-дикаря, с его чувствами и ощущениями, противопоставленными культурной внешности и социальному давлению».

Продолжение спора реалистов и номиналистов Оксана видит еще и в принятом Конвентом законе о культурной ценности. «Культурная ценность – это такая вещь, как раз определяемая через свою подлинность, даже сверхвещь, которая за счет собственной уникальности содержит некую ауру и является культурным фетишем». Упомянув понятие ауры, Оксана сделала отсылку и к автору этого концепта в философии – Вальтеру Беньямину: «В индустриальную эпоху мы сталкиваемся с тем, что вещь уже производится, как писсуар Дюшана. Произведенная технически, вещь теряет подлинность, связь с человеком, с его рукой». В данной ситуации обнаруживается ценность, находящаяся в поле эмпирического, – экзистенция. «При разрушении целостности мира, некогда построенного на истине, экзистенция становится единственной подлинностью, в которой проявляется уникальность каждого отдельного человека, и эта экзистенция несводима к общей картине мира».

Затем пришла очередь Алексея Левчука поделиться своим представлением о подлинности, для чего, вслед за Аллой, архитектор обратился к спекулятивному реализму. «В труде Мейясу “После конечности” встречается солипсическое утверждение о том, что реальность конституируется воспринимающей ее личностью. Подобный способ восприятия базируется на телесности, на восприятии себя как неизменности, в чем и заключается подлинность». Отголоски правой идеологии, где биология и генетика лежат в основе описания реальности, социальной и политической в том числе, всё еще обладают, по мнению Алексея, высоким эвристическим потенциалом. «В определенном смысле эта тенденция реализовалась в трансгуманизме, цель которого – бесконечная комбинаторика человеческих генов, превращение человека в не-человека». Для Алексея комбинаторика и генетика – в плане избавления от пределов и потери человеком своего привычного облика – таят большие возможности, из чего следует вывод об устаревании и исчезновении подлинности как феномена.

Михаил Мильчик заподозрил участников диспута в размывании границ понятия подлинности и предложил искать ее сущность на конкретном примере: «Я хочу спросить, является ли монета в нашем кармане подлинным предметом? Да, ее эскиз кто-то рисовал, однако она производится массово, к ней уже давно не прикасается рука. Но с моей точки зрения, она подлинная и по прошествии времени станет артефактом, таким же экспонатом, как римские монеты сегодня». Михаил Исаевич, противостоя апологиям субъективности, напомнил собравшимся о существовании объективного инструментария для определения подлинности предмета: этой методологией владеют прежде всего музейные работники. Конечно, подобная атрибуция не дает стопроцентной гарантии, но невозможно с ней не считаться. Михаил Мильчик также предложил рассмотреть подлинность сначала в связке с понятием наследия, а затем – с историзмом, ведь основные инструменты исторического сознания сводятся к анализу и работе с историческими источниками, что имеет прямое отношение к подлинности. Итогом приведенных рассуждений стала еще одна трактовка: «Подлинность – широкое понятие, и она не носит оценочного характера… уникальное, замечательное произведение ремесла… может быть любым предметом, который отвечает изначальной функции и материалу».

Сергей Ситар в ответ на реплику Михаила Мильчика заметил, что пример с монетой в разговоре о подлинности тенденциозен и симптоматичен: «Для нас, живущих в современном мире, подлинны только деньги. Монета – это знак, она содержала определенное количество драгоценного вещества, металла, но постепенно превратилась лишь в условность».

В свою очередь, Алла выразила опасение, что «фетишизация подлинности – тот же самый механизм, что и фетишизация власти или властной фигуры. Мы начинаем соединять фигуру с функцией и попадаем в ловушку фундаментализма. Если мы рассматриваем ситуацию через полифункциональность, то освобождаемся от традиционного наследия старых политических теорий. В любой старой онтологии существуют институты производства объектов и общества. Мы же зависли в интересной ситуации, когда вроде всё возможно, но всё, что получается, – какая-то ни на чем не основанная ерунда, появляющаяся от недостаточности».

Сергей Ситар уточнил у Аллы, не является ли предложенная ею модель постмодернистской – в том смысле, что делает упор на сообщества, у каждого из коих своя подлинность, то есть универсальной подлинности мы никогда не достигнем. В ответ Алла констатировала отсутствие фетишистской подлинности, которая была бы основанием для всех копий предметов, но утвердила существование подлинности как достаточной сложности и чего-то добавочного к ней. «Выявление подлинности – это чисто системная процедура; полагаю, только она и работает, поскольку больше нам не за что зацепиться». Сергей охарактеризовал трактовку Аллы как «достаточно универсальное определение подлинности, где есть раскрытость фрагмента сооружения для дальнейшего исследования и ресурс для бесконечного развертывания».

Михаил Мильчик продолжил мысль Сергея о подлинности как о некой неисчерпаемости: «Давно уже открыто такое парадоксальное явление: чем дальше мы от того или иного события, тем лучше и больше мы о нем знаем, что не дано нам при нахождении в непосредственной исторической близости от него». Причину парадокса искусствовед видит в обогащении инструментария исследования; Михаил Исаевич продемонстрировал это на узкоспециальных примерах использования технологий в сфере археологии, дающих такую точность приближения к правде артефакта, о которой нельзя было подумать еще 30 лет назад.

Далее речь зашла об альтернативной подлинности, которую Владимир Фролов связал с современностью, приведя в пример строительство небоскребов: они стремятся сконцентрировать внимание на себе, чтобы стать новой подлинностью через количественную характеристику – высоту. «Человек воспринимает небоскреб как некую безусловную ценность, как некий символ, не мыслит его в исторической перспективе; становится менее важным то, что было в древности, не очень важно и то, что будет дальше, человек мыслит сегодняшним днем. Исходя из прогноза постгуманизма о том, что в дальнейшем человек не будет равен себе сегодняшнему и, тем более, историческому, линия нарастающего скептицизма приведет в итоге к атрофированию восприятия какой-либо подлинности. Так, объект, возникающий сегодня, небоскреб, пусть лишь количественно, окажется подлинным». Михаил Мильчик назвал затронутое Владимиром состояние общества серьезной проблемой, связанной с определением роли человека в мире и в нынешнем социуме. «У современного человека ослаблено чувство потомственности и преемства, что исключает вовлеченность в бесконечный исторический процесс».

Владимир вернулся к тревожной проблематике халатного отношения к историческому наследию и зафиксировал разрыв, проявивший себя во время диспута: «Какой-то сегмент общества ценит подлинность, но другая часть социума не согласна с фетишизацией данного понятия и готова забыть о его смысле». В ответ Сергей предложил посмотреть на ситуацию через оптику традиции: «Определение подлинности как совместное решение группы экспертов можно назвать микромоделью традиции, потому что она поддерживается через последователей этих экспертов. Однако всегда есть фигура нарушителя традиции: это люди, которые деконструируют подлинность, отказывая ей в ценности». «Их подлинность, – подхватил Владимир, – обладает другой темпоральностью. Тот момент, когда они входят во взаимодействие с объектом, и является для них моментом подлинности». «Фактически это момент разрушения», – уточнил Сергей.

По мнению Сергея Ситара, ценным итогом дискуссии стало «обнаружение таких следов вообще и следов какого-либо события в частности, которые обладают содержанием, открытостью и обнаруживают дальнейший потенциал для изучения. Любое подлинное событие, в первую очередь событие искусства, обладает этим свойством, оно не исчезает, не подчиняется истории. Тот же Малевич говорил о достижении совершенства чистого покоя и мировой статике. Почему он пришел к этой теории? Потому что понял: произведения искусства почему-то не устаревают, какой бы эпохе они ни принадлежали; от них идет некое излучение. Эта ветвь мысли наглядно доказывает то, что сложным путем открывает теория относительности: на самом деле времени не существует, есть только образ».

Записала Карина Харебова

Фото: Алиса Гиль

Комментарии запрещены.

14.12.2018

Санкт-Петербургский Союз архитекторов приглашает принять участие в обсуждении проектов, разработанных участниками Открытого архитектурного конкурса «Санкт-Петербургские фасады».


В 20-х числах января 2019 года состоится четырнадцатая Клаузура Диогена – трехчасовой проектный семинар и конкурс. Семинар пройдет в Школе креативных индустрий «Маяк» на территории Новой Голландии. Куратором клаузуры выступит инженер и конструктор Антон Смирнов (руководитель компании «АСТАЛЬ»). О точной дате проведения клаузуры будет объявлено дополнительно.


Единственным иностранцем в проведенном в 2018 году цикле архитектурных лекций «Гении мест» (организаторы: журнал «Проект Балтия» и проект «Новая Голландия: культурная урбанизация») был финский теоретик Юхани Палласмаа. Российские читатели знают его по книге «Мыслящая рука. Архитектура и экзистенциальная мудрость бытия», ставшей сегодня библиографической редкостью. Марина Никифорова поговорила с главным мыслителем-зодчим страны Суоми.



250х250-файерборд (1)