Одна и та же территория может совмещать в себе несколько идентичностей. И не только территориальных (таких, как северная и балтийская). Возьмем идентичность столичную. Она сегодня стала предметом мерцающим, номадическим.

Город сегодня устремился к воде. Он расчищает свои берега от промышленности и портовой инфраструктуры. Размещает на них жилье и публичные пространства. Серые зоны побережий превращаются в лакомые кусочки real estate. Этим территориям незнаком экономический кризис. Мегаполис выстраивает партер и украшает VIP-ложи, чтобы удобнее было смотреть на воду, будто на театральную сцену. В 14-м номере нашего журнала мы возвращаемся к теме первого, который так и назывался – «Вода» (2007 год).

Сегодня все говорят о публичном пространстве. Что, конечно, свидетельствует об ощутимом его дефиците. Городской двор, а именно о нем речь в этом номере «Проекта Балтия», – частный и особый случай общественного пространства, находящегося на границе с приватным. В лучшем своем варианте подобное смежное состояние выражено в популярном в конце XIX – начале XX века типе «курдонера» – фрагмента улицы, как бы втянутого внутрь дома. Такой двор был гостеприимным и ощущался жителями дома в качестве собственной территории, однако и любой прохожий вполне мог заглянуть туда и посидеть на скамейке.

Известный русский градостроитель, последователь Эбенизера Говарда Владимир Семенов доказывал в 1920-х годах, что малый город — наилучшая форма расселения человечества. В дебатах урбанистов и дезурбанистов гуманная типология города-сада была отброшена как мелкобуржуазная. Тем не менее промышленный городок, хотя и не такой, как у Семенова, — был в советское время в почете, о чем свидетельствует, к примеру, кинолента «Два воскресенья» (1963). Сегодня, в постиндустриальную эпоху, ситуация обратная. Все стремятся в мегаполис, а если кто надумает бежать из него, то разве что в деревню, по-толстовски. Малый город невидим через оптику глобальных медиа, он становится не-местом, хотя жизнь в нем продолжается.

Архитектура некогда считалась одним из трех «знатнейших искусств». В художественных академиях ее преподавали наряду с живописью и ваянием. ХХ век изменил понимание профессии, в значительной степени сблизив ее с дизайном.